Александр Афанасьев 
Эра джихада

Враг у ворот. Фантастика ближнего боя – 

Текст предоставлен правообладателем. http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4988903
«Афанасьев А. Эра джихада»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-62297-9
Аннотация

Эта книга о будущем – но об очень плохом будущем. О том, к чему мы сейчас идем. О следующих шагах, которые может сделать и сделает наше общество в попытке защититься от терроризма. О появлении одиноких убийц, существующих в этом мире только для того, чтобы уничтожать других. О джихаде, который может быть объявлен не только русским – но и русскими, как война на уничтожение. О русском терроре.
Надо ли нам это? Кто выживет в такой войне? Кем мы стали и кем мы станем? Нужна ли нам – эра джихада?

Александр Афанасьев
Эра джихада

Когда им говорят:
«Вы на земле нечестие не сейте»,
Они ответствуют: «Напротив!
Мы лишь благое сеем здесь».
Увы! Они все те, кто нечестье сеет,
Но сами этого не понимают.
Коран: Корова 11–12

…Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.
Джон Донн

Тех из вас, кто купил эту книгу в надежде почитать легкое, развлекательное чтиво, спешу обрадовать: вы зря потратили свои деньги. Извините, конечно, но это так. Книг, которые можно купить в мягкой обложке, почитать по дороге на работу в электричке и потом выбросить, существует достаточно, а авторов, пишущих в стиле «враги коварны, но наши всегда побеждают», – хватает и без меня. В принципе я понимаю, для чего пишутся такие книги – это своего рода социальная анестезия. Читаешь такое в метро, как доблестные спецназовцы расправляются с врагами в горах, но нет-нет да по сторонам и поглядываешь с подозрением. Этот черный, эта смотрит как-то не так… обширялась или чего? Времена сейчас такие, неспокойные. От которых только в героической книжке в мягкой обложке и спасение…
Эта книга задает вопросы, ответы на которые не всегда очевидны, часто неприятны и уж точно очень тяжелы. Эта книга о будущем, но об очень плохом будущем. О том, к чему мы сейчас идем.
Кто-то найдет в этой книге оправдание и даже восхваление терроризма и предположит, что автор то ли сам террорист, то ли либерал, который за то, чтобы «отпустить Кавказ на все четыре стороны», то ли просто дурак, не понимающий, о чем пишет. Уверяю вас, это далеко не так. Я сын своего народа, русского народа, я не могу стоять на иной стороне, кроме нашей, и я ненавижу терроризм. То, что происходит на Кавказе сейчас, – это одновременно и чудовищная игра иностранных спецслужб, имеющая целью отторгнуть Кавказ от России, и «народный проект», проект народов, живущих на Кавказе. Цель этого проекта та же, что и у русских крестьян сто лет назад – не пойти по пути капитализма, законсервировать общественные и экономические отношения и даже в чем-то отступить назад. Русское слово «срам» и слово из исламского словаря «харам» (грех, недопустимое) – схожи, и это не просто так.
Я обращаюсь к русским, которые будут читать эту книгу, и говорю вам – посмотрите. Посмотрите на тот накал ненависти, который сквозит из каждой строчки, пусть в каждом слове ошибка, но важны ведь не слова, а то, что за ними стоит. Эти люди живут рядом с нами. Эти люди ненавидят нас. Эти люди готовы убивать нас. Они постоянно рядом с нами, эта ненависть прорывается протуберанцами взрывов в московском метро, избиениями и убийствами на дискотеках, в подземных переходах, множащими счет друг к другу живущих в одной стране народов.
Уйти с Кавказа и отгородиться стеной? Кто будет строить эту стену, сколько это будет стоить и за чей счет все это будет? Как быть с русскими, которые окажутся за стеной, мы что, их бросим? А как быть с теми русскими, которые проливали кровь в Грозном, в Махачкале, в Нальчике – это что, все напрасно? Как быть с ними? Борьба твоя безнадежна, подвиг твой – бесславен, имя твое – опорочено? Как быть с кровью наших дедов и прадедов, которая в обилии пролилась на эту землю? Почему мы решили, что мы умнее их? Почему то, что им было нужно, ради чего они лили кровь, легкомысленно отвергается нами?
А как вы думаете, какова будет жизнь за стеной? Чем там будут заниматься люди, притом что население прирастает там намного быстрее, чем у нас, полно детей, полно молодых людей? Амиры джамаатов станут директорами заводов, а рядовые моджахеды начнут на них работать? Или будет то же, что и с независимой Ичкерией 96–99 годов? С гастролирующими по всей стране бригадами боевиков, с «КамАЗами», в которых сделаны тайники для содержания похищенных, с угонами самолетов, с тер-актами. И – в конце концов – с очередной операцией по покорению Кавказа, теперь уже всего Кавказа, в которой сгинут многие на радость нашим врагам.
А что мы отдадим дальше? Ваххабиты появились уже в Татарстане, Башкортостане. Это тоже будем отдавать? А как быть с теми русскими, которые принимают ислам и становятся ближе им, чем нам?
Вооружаться? Да, вооружаться. Становиться сильнее, дружнее, создавать отряды самообороны, не допускать нарушения закона, призывать к порядку. Не допускать даже малейшего нарушения закона – опыт мэра Нью-Йорка Руди Джулиани показал, что человек, наказанный за мелкое правонарушение, скорее всего, воздержится от совершения серьезного преступления. И у нас – группа кавказцев, доставленная в отделение или просто призванная к порядку вооруженными дружинниками, вряд ли будет грабить и убивать в дальнейшем. Кавказ чувствует силу и против силы никогда не идет.
Но что, кроме этого? Неужели – это все?
Подумайте, как мы смогли выиграть в Великой игре за Азию у самой Британии? Подумайте, почему у Британии не получилось создать Великую Черкессию, отрезав нас от Черного моря. Кто знает, что для севастопольской базы ВМФ место выбирал британский адмирал как для базы английского флота? Почему у них ничего не получилось? Почему мы смогли восстановить контроль над Кавказом в двадцатые? Почему мы до сих пор на Кавказе – в то время как британцы вынуждены были бесславно покинуть Индостанский субконтинент, проиграв эту партию Великой Игры? Почему британские солдаты умирают сейчас в Афганистане, но победы не видать?
Что мы сейчас несем на Кавказ? Каков наш проект? Ради чего Кавказ должен быть с нами?
Вдумайтесь – а вообще, существует ли сейчас в мире хоть один позитивный проект, кроме ислама (притом что его позитивность более чем сомнительна)? Куда идти? Советский проект разрушен и опорочен. Американский… а что, Америка все еще град на холме? Или объект для всеобщей ненависти? И каждый день с заголовков газет – кризис, кризис, кризис. И негатив. Тут упало, там взорвалось, здесь прорвало…
Что мы несем на Кавказ? Раньше мы несли туда школы, заводы, города. Конники в краснозвездных шлемах несли туда справедливость – пусть не получилось даже, но ведь хотели! А что мы несем туда сейчас? Батальоны смерти?
Как получилось так, что мы восприняли британскую колониальную политику? Разделяй и властвуй, люди второго сорта, натравливание одних на других. Разве мы не понимаем, что эта политика уже опробована, и приведет она ровным счетом к тому же самому, к чему пришла и Британия. Маленькая и богатая метрополия, где дома в столице за бешеные деньги покупают бывшие жители колоний.
В мире не стало некоей неосязаемой, но очень важной субстанции – справедливости. Ища ее, к исламу приходят очень многие. В том числе уже и русские. Стеной – это не остановить.
Я обращаюсь и к кавказцам, которые, может быть, будут читать эту книгу, и тоже говорю им: подумайте. Хорошо подумайте. То, что может с вами произойти – не имеет исторического опыта ни в жизни вашего народа, ни в жизни моего народа. Но это может произойти. Да, Россия сейчас слаба – в то время как вы сильны, пусть даже вас на порядки меньше, чем нас. Но жестоки именно слабые. Неужели вы хотите познать на себе эту жестокость? Россия все более и более становится европейской страной – но не в смысле толерантности. А в смысле отказа от понимания того, что человек человеку брат, и неважно, на каком языке он говорит и какого цвета у него кожа. Ни в России, ни на Кавказе такого не было никогда. Но может быть. Адольф Гитлер пришел к власти именно в ослабленной, униженной, побежденной Германии. Напомнить, что стало потом?
Это даже не Сталин. Сталин поступил так, как могли поступить только в нашем обществе. Да, чеченцев, и не только чеченцев, выселили – но в то же время не расстреляли у рва. А вот в Германии врагов расстреливали. Уничтожали. Целыми народами. Миллионы и миллионы сгорели в адских печах лагерей уничтожения. Не-ужели кто-то из вас хочет оказаться в таком лагере?
Еще раз говорю: просто представьте себе, что это такое. Это не тюрьма. Не Чернокозово. Вас не повезут в суд, вам не будут предъявлять обвинений. Никто не будет разбираться, кто вы такие, джамаатовские – не джамаатовские. Никто не будет разбираться – женщины, дети, старики. Перед печью крематория, перед газовой камерой, перед самолетом, распыляющим ядовитый газ, все едины. Никто не будет ни в чем разбираться, вас просто уничтожат. Весь народ. И знаете что? Всем остальным будет на это плевать, как всему миру было плевать на европейских евреев.
Думаете, московские интеллигенты защитят вас? Да они первые будут хлопать в ладоши, когда вас потащат к крематорию или когда самолет с химическим оружием на борту будет подниматься в воздух. Потому что вы не сможете построить нормальную экономику, вы не сможете жить без нас. Как и чеченцы в конце девяностых – вы вынуждены будете жить преступлением, просто чтобы выжить. А интеллигент страшен своей трусостью, из интеллигентов получаются самые страшные палачи. Чтобы избавиться от своего страха, они готовы уничтожить целые народы.
К кому вы присоединяетесь? На чью сторону становитесь? Неужели вы думаете, что Запад, проигрывающий вам сейчас в Афганистане и Ираке, это и есть настоящий Запад? Нет, это не настоящий Запад. Настоящий Запад сбросил две атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Правила ведения войны в отношении вас – в то время как вы никаких правил не соблюдаете – Запад соблюдает только потому, что вас не воспринимают всерьез. Потому что пока верят в вас. Потому что хотят не уничтожить вас, но сделать вас другими.
Что вы сможете сделать, когда будут приняты совсем другие решения? Куда вы побежите, за каким камнем укроетесь, если вас решат попросту уничтожить? Что произойдет, когда к власти в России придет человек, которого пацаном избила и унизила кавказская ватага, что будет, если он примет решение стереть Кавказ с лица земли? Кто спасет вас, мусульман, если в одной из столиц ненавистного вам западного мира будет принято решение сжечь вас атомным огнем, и самолеты с атомными бомбами на борту вырулят на взлетные полосы, а ракетные подлодки откроют свои шахты? Кто вас защитит? Аллах?! Ну-ну…
Верьте дальше…
Исламский мир до сих пор жив только потому, что не принято решение его уничтожить. Как только оно будет принято – ничего вас не спасет, потому что вы ничего не создали для своего спасения. В сороковые Запад принял решение уничтожить нас, русских, но мы выжили, потому что создали атомную бомбу. Создали за полтора десятилетия. Что создали вы для своего спасения за полторы тысячи лет, пока существует ислам?
Ничего.

Эта книга повествует о нравственной катастрофе. О следующих шагах, которые может сделать и сделает наше общество в попытке защититься от терроризма. О появлении одиноких убийц, существующих в этом мире только для того, чтобы уничтожать других. О джихаде, который может быть объявлен не только русским, но и русскими, как война на уничтожение. О русском терроре.
Надо ли нам это? Кто выживет в такой войне? Кем мы стали и кем мы станем? Нужна ли нам эра джихада?
Решайте…
Я готов к войне, но призываю к миру.

Прошлое
Вечер 12 сентября 2001 года
Грозный, Чеченская республика Ичкерия

По дорогам с разбитым асфальтом
Не гуляют ни люди, ни звери.
По броне монотонно бьют капли,
Словно дождь отмечает потери.

Не похож вовсе город на город,
Тишиною на нервы здесь давит,
И какой-то случайный осколок
Точно знает, чью жизнь забирает…

«Голубые береты». Раненый город

Осень две тысячи первого…
Война прокатилась по этой земле с запада на восток, оставив за собой разрушенные артиллерийским огнем села, хрустящий битым кирпичом, недобро щерящийся провалами в стенах Грозный, сотни могил, с именем и безымянных, и ненависть. Глухую и страшную ненависть, которая родилась не вчера и утихнет не завтра. Говорили, что когда-то война прекращалась с взятием столицы государства противника. Был такой неписаный закон. Теперь все было по-другому: теперь со взятием столицы противника война только начиналась. Русские это уже познали, американцам только предстояло познать…
Старый бронетранспортер – восьмидесятка, обложенный предусмотрительным водилой мешками с песком и гравием и с надписью «Колян» на борту свинцовыми белилами, лихо подкатил к бетонным надолбам уже обжитого десантниками блокпоста и с форсом, едва не с пробуксовкой колес затормозил. Невысокий, в грязной обтерханной форме без знаков различия человек с усталым и грязным лицом – соскочил с брони, одной рукой придерживая поджопник, а другой здоровенный бесформенный мешок, и моментально нырнул за заграждение, не подставляясь снайперу и не рискуя быть срезанным автоматной очередью с буйной, расположенной сразу за дорогой зеленки. Десантники – дюжие ребята, косая сажень в плечах, из пулемета навскидку только так, вованы еще не успели сменить, да и больно место стремное – опустили оружие и даже заулыбались. Бронетранспортер развернулся и начал сдавать задом в бетонный капонир.
– Старый где? – спросил человек, держа в одной руке мешок, а в другой сложенный в несколько раз отрез дорогого ковра, который он клал на броню БТРа каждый раз, как только собирался куда-то ехать. В невидимой иерархии, которая складывается всегда и везде, в любом мужском коллективе, выводы можно сделать из всего, надо только уметь смотреть. Например, грязная, неухоженная форма – и дорогой ковер под задницу показывали, что человек перед вами не простой, устроиться умеет и даже на войне не пропадет. Или подчиненные о нем позаботились – что тоже неплохо. Значит, есть авторитет среди личного состава, есть…
– В камбузе, тащ майор, – ответил один из десантников, – с жраки пробу снимает.
Майор поддел ногой шуршащий пакет от «Ролтона», валяющийся тут, возле исклеванных пулями бетонных блоков, сложенных в человеческий рост. «Ролтон» был хорош тем, что стоил дешево, весил всего ничего, и его можно было просто погрызть всухомятку, если не было возможности развести костер. «Ролтоном» и сникерсами питались обе стороны на этой войне…
– Приберитесь, – коротко сказал он, – или не свинячьте.
– Есть!
Когда человек в форме без знаков различия пошел дальше, старший среди десантуры, двухметровый наголо бритый детина, молча двинул другого – молодого, в обязанности которого входило смотреть за порядком на блоке. Это был залет, и залет требовал немедленного наказания.
Человек в форме без знаков различия уверенно шел по бетонным лабиринтам восьмого контроля, стоящего на востоке Грозного на въезде в город. Это был его блокпост, его контроль. Он его строил в весенние дни девяносто пятого, угрозами, лестью, посулами, матом и трофеями вымогая дополнительные стройматериалы с давно пустивших все налево тыловиков. Он знал каждый его закоулок, каждую нору, каждую огневую точку, каждый капонир для бронетехники. Он его оборонял в провонявшем соляркой и горелым мясом августе девяносто шестого – именно с востока входили основные силы боевиков, значительную часть блоков уже передали чеченским ментам, которые при виде боевиков либо разбежались, либо перешли на их сторону. А колонну тормознули между шестым и седьмым контролями, расстреливая со стороны завода, и он, отражая нападение одновременно со стороны зеленки, под огнем снайперов с пятиэтажек, видел, как останавливается, не дойдя пары сотен метров до них, одинокая бээмпэшка, как выскакивают и падают под градом пуль пацаны и как ведет огонь башенное орудие – до конца, до взрыва. А потом он передавал этот блокпост чеченскому уроду – двадцатилетнему сопляку в кожаной куртке, с жиденькой бороденкой и ножом а-ля Рэмбо на поясе. Это были совместные комендатуры, порождение безумного гения Александра Лебедя с его Хасавюртом, предавшего их как раз накануне победы, когда силы боевиков выдохлись, а объединенная колонна МВД и армии прорвалась в центральную часть города, деблокировав комплекс правительственных зданий. Тогда даже один из боевиков из отряда этого сосунка не выдержал – в горах не принято, чтобы сопляк хамил взрослому мужчине, – и двинул своего же кулаком в бок, хорошо так двинул. Но это ничего не изменило – и они ушли отсюда со словами: Родина может быть не права, но она моя Родина. Потом он снова пришел сюда – уже старшим офицером, замом по разведке в городской комендатуре. И хотя дворец Дудаева снова был их, исписанный надписями, как Рейхстаг в сорок пятом, того ощущения победы не было. Было ощущение, что работа только начинается и он готов был ее делать…
Старого – или капитана Старикова Тимофея Павловича – он нашел не в камбузе. Заглянул туда, потянул носом – дым, мясо, баранина, барана где-то дернули, черти, лыбящийся солдат, поставленный следить за огромным чаном на огне, где варилось мясо и все, что удалось сегодня к нему достать, но самого Старого не было. На вопрос, где Старый, солдат неопределенно махнул рукой. Совсем распоясались…
Старого он нашел в восточной части контроля. Тот лежал на заботливо подложенной большой тряпке, которая когда-то была одеялом, и смотрел куда-то через небольшую щель в блоках. Смотрел внимательно, не отрываясь…
– Кэп… – позвал человек в форме и без знаков различия, – чего на земле лежишь? Так и цистит подхватишь на пару с геморроем.
Старый ничего не ответил…
Капитанское звание в армии бывает пяти подвидов: капитанчик, капитанишка, капитан, товарищ капитан и капитанище. Такого вы не найдете ни в одном уставе, но такое есть. Люди, которые носят погоны капитана, абсолютно разные. Некоторые получили эти погоны, когда еще молоко на губах не обсохло, и уже считают, как бы им получить очередные, перескочив это несерьезное звание. Есть те, кто особыми талантами не блещет, но честно выслуживает это звание, как то, которое им больше всего и подходит. Есть, наконец, те, которым более высокого звания в этой жизни не выслужить по причине ершистого характера. Не умеет строить отношения – переводя с бюрократического языка на нормальный, это значит: режет правду-матку в глаза, в том числе начальству, может послать кого угодно и куда угодно и любит своих солдат больше своего непосредственного начальника. В российской армии такого не прощается. Таким либо просто возвращают документы на присвоение очередного звания, либо командование части не посылает, в зависимости от того, где означенный капитан умудрился начудить. Но иногда армии приходится и воевать, знаете ли, и вот тогда-то такие капитанищи и тянут на себе, на своих плечах всю планиду войны. Ибо понимают они в ней побольше, чем многие генералы, получившие зачастую свои звания, усердно вылизывая начальственные зады. Не все, конечно, но многие, многие. И вот такие капитанищи – они всегда оказываются в нужном месте на участке прорыва, всегда умудряются замкнуть кольцо окружения или прижать банду огнем, прежде чем в штабе сообразят, что делать, именно они при необходимости виртуозно саботируют многомудрые приказы штабов, спасая солдатские жизни и добавляя еще более нелестные характеристики в свое личное дело… короче, они и ведут войну. Неторопливо, но неотвратимо, размеренно вращают это кровавое колесо, воюя так, как крестьянин пашет поле – без надрыва, но и пока свое не сделает, не уйдет. Таким был капитан Стариков, которого он знал с прошлой войны – человек, которому майором светило стать разве что под самую выслугу…
– Что там? – спросил человек в форме без знаков различия, инстинктивно пригибаясь…
– Снайпер, с..а. По ночам с фэзэушки колотит, гад. Иногда с хрущевок работает. Опытный, гад, никак не поймаем.
– Зацепил кого?
– Пока нет. Но не вылезти… сегодня днем отработал… едва Димыча не сделал.
Оба они знали, что это может означать. Если снайпер прицепился к местности, работает по одному и тому же блоку, по одной и той же точке – это, скорее всего, значит, что он местный. И скорее всего – не мужик. Баба или ребенок… может, пацан. Такого не выцепить почти никакой зачисткой, этот снайпер, наверное, не раз проходил днем через блокпост – на базар, искать родных, получить какую-никакую помощь в зональной комендатуре. Они знали, что в горах – в течение всех четырех лет, пока здесь не было русских, работали снайперские и не только снайперские школы, здесь вербовали наемников, дикие гуси слетались на запах поживы. В отличие от первой войны, где воевали только чеченцы, сейчас все больше попадались люди с других мест, даже из других стран. Грузины, дагестанцы, афганцы, турки, даже негры. Первая война изрядно повыбила чеченских мужиков, кто-то погиб, кто-то умер от ран – и на смену им пришли ваххабиты. Эти сражались уже не за землю, не за народ – плевать им было на землю и на народ, эти сражались за власть, за идею, за исламское будущее. В комендатуре человек в форме без знаков различия держал в кабинете едва ли не мешок разных удостоверений, от ДГБ, Департамента государственной безопасности Чеченской Республики Ичкерия до исламского комитета такого-то села, или вовсе – арабские битаки. Мужчины были мертвы, но оставались женщины и дети этой земли. И они мстили как умели. Ни один из мужиков, сидящих сейчас у бетонной стены в восточном углу восьмого контроля – ни тот, кто лежал у щели, напряженно смотря вдаль, ни тот, кто сидел рядом, прикрыв глаза, не сомневался в том, что здесь русский народ воюет против чеченского народа. Не армия против бандитов и террористов – а именно так: русский народ против чеченского народа. Это было бы плохо и, наверное, даже безнравственно, если бы не одно «но» – здесь и сейчас решалось, кто будет жить и владеть не Чечней, а гораздо большими землями – русский народ или чеченский народ. А тут при таких раскладах все соображения справедливости и гуманности лучше засунуть в…
Человек в форме без знаков различия ничего не спрашивал – он просто сидел, прислонившись спиной к холодному бетону и закрыв глаза, пытался немного отдохнуть перед очередной бессонной ночью. А Старый, капитанище, который отвечал за жизни двух с лишним десятков пацанов на блоке, не отвечал. Он выслеживал снайпера, и ему было некогда отвечать.
Темнело. Темнело уже рано, наступила осень. Пока днем еще было тепло, но утром уже перетаптывались с места на место, стараясь согреться. Потом наступит глубокая осень. С деревьев опадут листья, лужи по утрам уже начнут покрываться ломким ледком – и боевики в горах закопают свои автоматы и пойдут пережидать зиму на зимних квартирах, в городах и селах. Молодые и не очень, с волчьими взглядами, мозолями на указательном пальце, сбитыми до синяков плечами. Потом придет зима – мерзкая, с раскисшими дорогами, холодными туманами и долгими ночами, в которые по эфиру не докричишься помощи, если чего. А потом придет весна, и деревья оденут листву – пойдет зеленка, и колесо провернется снова, липкое от русской и чеченской крови…
И все…
– Не… – решил Старый, – облом. Без толку.
Повернувшись на бок на своей грязной тряпке, он достал из пайковой пачки сигаретку, но курить не спешил. Просто мял в пальцах.
– Чего нового в мире делается? – спросил он.
– Вчера в Нью-Йорке два небоскреба самолеты таранили. Оба рухнули.
Капитан покачал головой:
– Это как это?
– Да вот так! – почему-то раздраженно сказал человек в форме без знаков различия. – Совсем, смотрю, паутиной заросли на своем блоке. Радио не слушаете, что ли? Со вчерашнего дня об этом по ящику в каждых новостях долдонят.
– Не. Не слушаем. Аккумуляторов лишних нет, а дырчик гонять ради одного радио… Да и шум лишний на хрен нужен, не заметишь, как подберутся. И чо теперь будет? Двухсотых много?
– Да хрен его знает. Говорят – тысячи две. Врут, наверное – такие махины, оба упали в самом центре города – наверное, двумя тысячами не обойдется. Еще на Пентагон самолет упал. Война, наверное, будет…
– Духи?
– Ну а кто же?
Примерно два года назад подобное уже происходило в Москве. Два дома были взорваны ночью в Москве, оба рухнули, погребя под собой всех жителей. Почерк один и тот же – снятая на первом этаже квартира, «Газель», полная мешков с «сахаром». Взрыв третьего дома удалось предотвратить. Через несколько дней машина, набитая взрывчаткой, рванула в Волгодонске…
– Да… чем дальше в лес, тем толще партизаны…
– И не говори.
– Что наши?
– Повышенную объявили. Дрочат чего-то в штабе. С умными мордами…
– Это они могут…
Оба помолчали. Нью-Йорк был где-то далеко, даже не за океаном – на другой планете, в другой жизни. Нечто недостижимое. Не то, о чем мечтаешь, – просто то, чего в твоей жизни никогда не случится. Нью-Йорк там, с его чистыми улицами, роскошными магазинами, машинами и огромными небоскребами – а они здесь. Где разбитая гусеницами танков дорога таит в себе опасность на каждом метре, где зеленка в любой момент может огрызнуться огнем, где все настоящее – дым из трубы, побитые пулями блоки, теплая броня бэтээров, грязная лужа. Где живут и умирают не понарошку, здесь, сейчас – а не где-то там, на далекой американщине. И не могут сказать за что, но умирают.
– Короче. Дело есть. Можешь отказаться – это не приказ, в штабе он не проведен, а дело хреновое…
– Говори.
– Погоди. Что с пацанами? Зелень?
– Да есть. Но есть и хорошие хлопцы. Дельные.
– Штурмовую группу наберешь?
– А сколько надо?
– Человека три-четыре. Плюс я. На, глянь.
Человек в форме без знаков различия подвинул к капитану большой, тяжелый мешок. Тот развязал его, глянул. Мелькнула вороненая сталь стволов.
– Два Вала, два апэбэ. Гранаты «Заря». Оставишь все себе. Если живым вернусь.
– Если живыми вернемся, – поправил капитан.
– Ты охренел? Кто командовать будет?
– Митяя поставлю. Замка своего. Парень нормальный, справится.
Оба помолчали. Спорить было бесполезно, и они об этом знали.
– На кого выставляемся?
Человек в форме без знаков различия покачал головой.
– Выставляться не будем, смысла нет. Времени тоже нет. Завтра – в Чечен-Ауле будут конкретные люди. Очень конкретные. Мне назвали дом, где они будут, и время. Всего несколько часов – а если спугнут, то и меньше. Они выходят из Грозного, там их перехватят, и они пойдут в Грузию. Секешь?
– Пока нет.
Человек в форме без знаков различия достал карточку.
– Вот этот урод. Он там шестерка, тузы другие. С ним еще несколько. Настоящие духи, с Афганистана, хрен знает еще откуда. Все по-взрослому.
На карточке были изображены несколько бородатых, они стояли на фоне зеленки, и еще за спиной угадывались кое-какие строения. Один из них поставил ногу на лежащего на земле человека – непонятно, мертвого или нет, но явно, что русского. Ему было смешно, он улыбался в густую бороду…
– Вот эти двое – арабы…
Капитан молча смотрел на фотографию. Он знал этого урода – именно ему он передавал блок. Заматерел, гад…
– Ночью выдвигаемся?
– Ты ничего не понял. Завтра днем.
– А как же наблюдение? Разведка?
– Не будет никакого наблюдения. Разведки тоже не будет.
– Ты охренел?
Человек в форме без знаков различия сжал кулаки. Заговорил отрывисто и зло:
– Тебя не зае…о каждый раз пустышку тащить? Раз за разом одно и то же. Приезжаем – ни хрена. Постель еще теплая, жрачка на плите – и ничего. В штабе нашу же информацию душне сливают. За бабки.
– Погоди-ка… Так это… в штабе не знают, что ли?
– Дошло, наконец.
Капитан подумал. То, что ему предлагали, мало того что было против устава и правил взаимодействия, это было еще и по-настоящему опасно. Действительно, реально – очень – очень опасно. Правилами ведения боевых действий предусмотрено составление плана операции, оповещение командиров подразделений в оперативной зоне – иначе не избежать стрельбы по своим, санкции от многомудрого командования. Без всего этого за самовольную операцию можно и погоны снять, и под трибунал пойти, если личный состав погибнет. А тут – на каждом шагу смерть.
Но с другой стороны: хорошо, сообщали, организовывали взаимодействие – и чего? Вон, у соседей – спецы выставились, предупредили всех, что работать будут в этом районе. Ночью какой-то козел, не разобравшись, из танка – шарах! Двое двухсотых, семеро трехсотых. И такое сплошь и рядом. Потери от дружественного огня, от огня своих тридцати процентов достигают. А погоны… да просто задолбало уже все.
– Конкретно. Чего хочешь?
– Место действия – Чечен-аул. Дом Хадуллаевых. Через твой блок транспорт идет, в том числе и оттуда. Как только появляется подходящая машина – водилу пакуем, оставляем здесь. Сами на трофейной машине идем в село, тихо делаем, и обратно. Все.
– Значит, превышение должностных полномочий, возможно мародерство…
– Давно таким законником стал?
– Да не. Просто рассуждаю.
– Чо-то много рассуждать стали. Делать надо.
Капитан, ставший на войне капитанищем, еще раз посмотрел на фотографию. Молодой чеченский волчонок, ставший волком, нагло улыбался ему, поставив ногу на грудь русского раба.
– Завтра, значит… – сказал капитан.
– У меня тряпье трофейное в бэтээре. Переодеться есть во что…

Прошлое
13 сентября 2001 года
Грозный, Чеченская Республика Ичкерия

Народ в Город по своим делам потянулся уже с утра…
Серые люди, в обмотках и рваной одежонке – это, скорее всего, русские, не чеченцы. Многие отсиживались, когда шли бои, на своих огородных участках, многие и на чужих. Сейчас, когда война прокатилась паровым катком и ушла на восток, они каждый день шли в Город. Посмотреть, что осталось от жилья, уже начать разбирать завалы, получить какую-нибудь помощь. Никто из местных их не подвезет, не предложит руку помощи – помогают всегда своим. Кроме русских в таком положении и другие народы, кроме чеченского.
У чеченцев – своя история. Мужиков мало. В основном старики и горластые, напористые тетки. Кожаная куртка или плащ, черное платье, напористый голос, наглости на десятерых хватит. У этих – в основном есть машины. Какие-то угнанные, какие-то нет – поди проверь, это не Нью-Йорк с компьютером у каждого полисмена. Они везут в Город овощи, фрукты, немудреное турецкое и китайское тряпье на базар. Если хорошо поискать – то и наркоту, наркоманов тут после четырехлетней вольницы много, потому что пьянство Аллах запретил – вот про наркотики в Коране ничего не сказано. Конечно же несут они и сообщения в Город от лесных братьев, и деньги, и все, что нужно. Работа уже идет… ищутся подступы к нужным людям, предлагаются деньги, водка, женщины – благо вдов теперь хватает, а вдова по чеченским меркам – не человек. Чеченский народ не похож на русский. Он един, у него единая цель. Здесь мать не приедет забирать сыночка из джамаата, как бы плохо и неудачно ни воевал амир. Призывающего к миру глашатая – интеллигента при первом же выступлении прирежут и откажутся хоронить по обряду. Чеченский народ един, каждый чеченец, проходящий сейчас под дулами автоматов и пулеметов, приторно улыбающийся, предлагающий попробовать фрукты-овощи, открывающий багажник своего автомобиля, – часть единого, целого, неразъемного. Пацан притащит на дорогу мину или даст очередь по зазевавшимся солдатам, семья отправит вдову сына проституткой на блокпост, чтобы выведать у потерявших бдительность солдат систему его охраны, в любом доме укроют в подвале пришедших на ночлег и покормят последним боевиков. Все они – едины, все одним миром мазаны – и все отвечают за тех выродков, что резали глотки русским рабам и отправляли семьям пальцы похищенных, чтобы быстрее собирали деньги. Вот только русские этого не понимают, русские меряют их своей меркой, и потому за то, что они собираются сделать, им грозит трибунал. Избиение, угон машины, превышение должностных полномочий.
Бронежилеты тянут вниз, к грязной земле. Пальцы на спусковых крючках. В бетонной башенке на укрепленной крыше блока – наводчик у АГС, кургузый ствол нацелен на зеленку. В бойнице, отслеживающей колонну машин, торчит ствол ПК. Еще один день на контроле – восемь – день на грани жизни и смерти…
– Выйдите из машины… 
– Откройте багажник… 
– Где прописаны… 
Рано или поздно в багажнике какой-нибудь машины окажется фугас или граната, поставленная на растяжку. Но все равно надо открывать, надо смотреть. Это их работа…
– Документы…
– Вот…
– Где прописаны…
– Чечен-аул.
– Улица…
– Аргунская.
– Выйдите из машины.
Водитель недоволен, но из машины выходит. Типичный «мирный чеченец» – старая шляпа, синие спортивные трико «Динамо», резиновые сапоги, обтерханный, грязный пиджак.
– Откройте…
Машина – старый «рафик» переделанный под грузовой. Едва держится, но везет. Машины здесь эксплуатируют, пока окончательно не развалятся. Или пока в пропасть не улетят.
– Какие-то мешки…
– Что в мешках?
– Мука, дорогой.
Подходит офицер. Козыряет.
– Капитан Симонов, что происходит?
В руке чеченца появляется сиреневая пятисотенная купюра – богатство по чеченским меркам. Он быстро протягивает ее офицеру.
– Возьми, дорогой, клянусь Аллахом, нет больше…
Офицер – неприметный, среднего роста, в форме без знаков различия – нехорошо улыбается.
– Взятку предлагаете, гражданин?
Чеченец оскорблен до глубины души.
– А-а-а-а! Какой-такой взятка! Зачем говоришь – взятка! Уважение! Зелимхан торгует немножко, туда-сюда мука возит. Хлеб надо – надо? Лепешка надо – надо. Пирог надо – надо. Как бэз мука? Или мешок мука возьми, хлеб покушаешь, да…
Офицер раздосадованно качает головой:
– Вы знаете, что два дня назад в Нью-Йорке террористы два самолета на небоскребы направили? Оба рухнули. У нас усиленный режим, приказано всех тщательно проверять. Откуда я знаю, может, ты не муку, а гексоген везешь? Может, ты в город въедешь и как в Нью-Йорке машину на комендатуру направишь? А?
– А! Зачем Нью-Йорк, какой такой Нью-Йорк? Клянусь Аллахом, не мы сделали. Нэт никакой Нью-Йорк.
– Прошу отъехать в сторону для досмотра машины и личного досмотра. Вон туда!
– Вах, зачем отъехать, я тороплюсь, рынок торговать! Возьми мешок, проверь здесь!
– Всех проверяем, не вас одного…
– Как всэх?! Как всэх! Передо мной Али проехал, ему ничего, а Зелимхана можно, да?
Офицер перевел взгляд на солдата:
– Почему пропустили?
– Так с Дуба-Юрта был же… – необдуманно сказал солдат.
– А… – и возмутился Зелимхан, – вот что! С Дуба-Юрта можно, а с Чечен-аула нельзя, да! Я жалоба напишу! Что дубаюртовские тебе взятка дали, ты чеченаульских не пропускаешь, да…
Продолжая возмущаться, чеченец заехал туда, где не было видно с дороги, для досмотра, уже представляя, как взгреет русистов своей жалобой. Русист был глупый – если чеченец никогда не накажет чеченца по жалобе неверного, русиста-то русист с радостью покусает, дай только повод. Вот почему русисты слабые такие, глупые и слабые. Рано или поздно русистов не будет – а они, чеченцы, будут. Вся земля им принадлежать будет…
С этими мыслями Зелимхан и получил мешочком с песком по башке. Десантники связали ему руки, быстро с рук на руки передали несколько мешков – то ли с мукой, то ли еще с чем – и сели в машину вшестером…
Шестеро – четверо в штурмовой группе и двое в подгруппе обеспечения. В штурмовой группе два АПБ и два АС – это не считая штатного оружия. В подгруппе обеспечения – пулеметы РПК и ПКМ, плюс на каждом – по две «мухи», итого двенадцать выстрелов. У каждого – бронежилеты, у штурмовиков – по две «Зари». Этих гранат мало, почти не достать, а армии тем более не полагается. Из остального – только отрезки парашютных строп, чтобы руки вязать, по фляжке с водой, несколько сухарей, по два ИПП, две аптечки на группу. Даже с учетом того, что совсем почти не взяли ни жратвы, ни воды – все равно вес на пределе. Но плевать – им не по горам бегать. Им или грудь в крестах, или голова в кустах…
Минут через десять груженый «рафик» выезжает из-за блока и устремляется в обратную сторону. От города…

Чечен-аул – небольшой населенный пункт почти рядом с городом, в стороне от дороги на Старые Атаги и дальше. Район – хуже не придумаешь, сплошная зеленка. Рядом с селом протекает грязный, ветвящийся тут на множество рукавов Аргун, рядом с селом – считай что болото. Поста внутренних войск тут нет – только комендатура в селе, которая даже днем ничего не контролирует. Зеленка, одноэтажная застройка – контролировать тут что-либо вообще невозможно. На въезде – пробитый пулями знак.
Конечно же, боевики в селе были, причем было их достаточно. За время с первой по вторую чеченскую укрытий нарыли достаточно. Раньше в чеченском доме вообще не был предусмотрен подвал, теперь в подвале догадались содержать рабов – а так как рабы были у всех, то и подвалы теперь были у всех. Жили люди подработкой, торговали на базаре в городе. Женщин в селе было примерно вдвое больше, чем мужчин…
Конечно же боевики не стали рисковать и поставили наблюдательный пункт. В армии наблюдательный пункт представлял бы собой машину, или бронетранспортер, или огневую точку на господствующей над местностью высоте, или, по крайней мере, пару решительных и умеющих маскироваться людей со стереотрубой. Здесь наблюдательный пункт представлял собой группу пацанов, у одного из которых была рация, недорогая «Алинко». Такие пацаны были по всей Чечне, они были горды тем, что им доверяют мужское дело, доверяют настоящее, взрослое дело – войну с русистами, и каждый из них мечтал о том времени, когда он станет достаточно взрослым и сможет воевать с русистами с автоматом в руках. В зеленку здесь уходили даже как-то буднично, как в других местах уезжают в райцентр по делам. Группа эта была не единственной, со стороны реки тоже велось наблюдение – недалеко была Ханкала, и все знали об этом.
Когда стрелки на дешевых советских часах еще не встали по стойке «смирно», со стороны города в направлении села свернул и покатился микроавтобус, принадлежащий дяде Зелимхану. У дяди Зелимхана дети были в Москве, а не в банде, это не добавляло ему уважения, но он был из сильного тейпа, всегда платил закят на джихад и был чеченцем, а не проклятым русистом, которые приезжают на бронетранспортерах. Именно поэтому ни один из пацанов не сорвался, не побежал, не закричал – и машина проехала мимо, ковыляя по разбитой дороге в сторону цели…

– Подъезжаем… – процедил сквозь зубы человек в военной форме без знаков различия, сидевший на переднем сиденье. Форма так и оставалась на нем – но теперь к ней добавилась черная шапочка, которая легко раскатывается в маску, и борода. Борода была накладной – единственная накладная борода, которая у них была. Сидевший за рулем Старый щеголял аккуратными офицерскими усиками – в Чечне их носили многие, подражая погибшему под бомбами Дудаеву. У него, как у революционного матроса, поверх формы крест-накрест была повязана пулеметная лента, такая же черная шапочка прикрывала волосы…
– Внимание!
Машина ковыляла по разбитой, много лет не ремонтировавшейся сельской дороге из плит. Мимо – зеленка, давно разбитая колхозная заправочная станция – колхоза больше не было, емкости были на вес золота, они нужны были для самопальных скважин и самоваров. Мелькнула ярко-синяя ветровка – пацан! Ребенок, наверное, попросили поиграть здесь и посмотреть, не поедут ли злые дяди на бэтээрах.
Стуканет.
– Лис? – вопросительно.
– В эфире чисто.
Их единственная разведка, единственная система раннего предупреждения – трофейный «Кенвуд» со сканером, постоянно гоняемый по частотам, на которых любят потрепаться боевики. Если про их замысел узнают – в эфире сущее бешенство поднимется, и у них будет шанс унести ноги. Боевиков переоценивать тоже не следует – бардака у них хватает, и шанс выскочить из петли имеется…
– Пост справа, – говорит водитель.
– Жми…
У въезда в село, у самодельного КП, представляющего собой неизвестно каким ветром занесенную гаишную будку-стакан, стоит старый ментовский «уазик». Мент, держащий свой автомат за спиной, вальяжно поднимает руку. Автомат за спиной – важный признак, он показывает, что людей из леса этот мент не боится, те, кто боятся – ведет себя по-другому. Здесь вообще не в чести верность, долгие годы войны, разборок, крови отучили людей от верности чему-либо. Ведь верность – это не более чем привычка класть все яйца в одну корзину, дурная привычка, это вам скажет любой здравомыслящий человек. Вот и этот мент – типичный пример чеченского мента, идти в боевики смелости не хватило, но он живет на этой же земле, в этом же народе, и чтобы оставаться в живых, служит двум хозяевам, дует в обе стороны. Одновременно с этим он ненавидит собственный народ за этот страх и молчаливое осуждение – и если русские все же победят, он еще отыграется, он отомстит своим односельчанам. Но еще не время для мести. И потому если остановиться, он обязательно стуканет по рации тем, кто сейчас в селе, о том, что пожаловали гости. А если пристрелить его, то это будет поводом для уголовного расследования при любом окончании операции.
– Жми.
– Тормозит.
– Жми!
Мент явно ничего такого не имеет в виду – он просто хочет взять дань. У него форма, автомат и красная книжка – это повод брать дань, а не охранять здесь закон. Зелимхан был на базаре, Зелимхан наторговал – Зелимхан должен поделиться…
Шлагбаума нет – спасение. Просто не успели поставить. «Рафик» пробегает мимо, обрызгав стоящего мента грязью из лужи – тот ошалело смотрит ему вслед, но ничего не предпринимает. Возможно, увидел чужих людей за рулем, но решил не связываться. Возможно, сделал себе заметку разобраться позже – Зелимхан все равно из села никуда не денется.
Чечен-аул! Грязная дорога, закутанные в черное женщины на улице. Сидящие у какого-то дома, исполненные собственного достоинства старики – наверное, годекан. Летящие из-под колес куры, брызгающая в стороны грязь. Старорежимные золотые шары грустно глядят на улицу из палисадника из-за сетки-рабицы…
– Куда?
– Направо. Давай.
«Рафик» поворачивает. Двигатель чихает, он явно не привык к такому обращению, но плевать. Им главное сейчас скорость, сделать все, прежде чем поймут.
Как и говорил информатор, крашенные ярко-синим, новенькие железные ворота – богатый дом! Приветом из старого, давно погибшего под пулями мира – согнутый из стального прутка улыбающийся Мишка под пятью сплетенными кольцами. Олимпиада-80…
– Справа. Синие ворота.
– Есть…
«Рафик» включает фары – горит только одна, но плевать. Скошенный нос микроавтобуса почти упирается в ворота, нервно гудит клаксон…
– Приготовиться, – бросает офицер на переднем сиденье.
– Приготовиться! – бойцы снимают оружие с предохранителей.
Несмотря на то что машина чужая, двери начинают открываться. Здесь привыкли доверять людям, здесь вообще очень дружелюбно относятся к людям – вот только людьми здесь считают далеко не всех…
Молодой, лет восемнадцати пацан открывает ворота. Треники, безрукавка из вывернутой мехом наружу бараньей шкуры, тапочки… В руке окровавленный нож – резал скотину или кур. Сегодня в доме гости – мужчины. Много мужчин. Надо много мяса.
Сидящий за рулем Старый посылает машину вперед, прежде чем пацан успевает сообразить, что к чему. Тупой нос микроавтобуса погребает его под собой, отбрасывает воротину. Машина врывается в просторный, покатый двор…
– Пошли!
Открытая дверь – шаг наружу, в смертельно опасный мир. В углу двора еще один пацан, совсем ребенок – выпускает из рук обезглавленного, трепыхающегося, брызгающего кровью петуха. Рот распялен в предупреждающем крике – русисты! Русские!
Две пули отбрасывают пацана назад, штурмовая группа выскакивает из теснины машины. Стрелок с АПБ идет первым, с пистолетом гораздо проще управляться в тесноте коридоров и комнат, пистолет позволяет обходиться с ним одной рукой. Первый номер бежит, чуть пригнувшись, второй сопровождает его, прикрывая более мощным АС. Светошумовых у первого номера по три, у второго – по одной. Точно так же распределены и другие имеющиеся гранаты – в бое в помещении, в городе у кого больше гранат, тот и прав.
– Бойся!
Белые – чтобы не спутали с боевой – ребристые, похожие на мячики для разработки пальцев гранаты летят в окна. Ослепительные проблески, глухой грохот взрывов, летят стекла. В замкнутом помещении это еще более впечатляюще – до разрыва барабанных перепонок…
– А, шайтан!!! – исполненный муки и ярости крик.
Девятимиллиметровая пуля выносит косяк.
– Вперед!
Пинок по двери, темный коридор, скользкий линолеум, чувяки под ногами. Много – в доме много народа. Какие-то крики – воют и визжат напуганные женщины, они пока дезориентированы. И хорошо, что так – успокоятся и так попрут…
Дверь. Из веранды идет в комнаты. Фигурная, со стеклянными вставками. Звенит стекло, внутрь летит еще одна «Заря»…
– Ай… граната!!!
Новый взрыв – теперь достается уже штурмовикам.
Пинок в дверь – пошли!
Большая комната. Глушенные как тараканы боевики – ковер на полу, на ковре блюдо с мясом, с которого надо есть руками, автоматы в рядок у стены. Это не амиры, это их охрана – душье непуганое, совсем обнаглели за пять лет свободы. АПБ упруго толкается в руку, на обои в цветочек брызгает кровь. Жалеть никого не надо – если что, за эти пять лет они никого не жалели, ни рабов, ни украденных. Так что все справедливо. Тот, кто живет по законам беспредела, должен быть всегда готов к тому, что и с ним поступят по законам беспредела…
Боевики упокаиваются один за другим. Заполошные голоса…
Дальше, дальше…
Чеченские дома разделены на мужскую и женскую половину – правда, не так, как в арабских странах, потому что в арабских странах дома изначально строятся так, а здесь приходилось перестраивать, потому что при советской власти так было не принято. Омерзительные бамбуковые занавески – шуршат, стучат, ничего не видно – а пуля сквозь них только так летит…
Еще боевики. Гремит выстрел – то ли ПМ, то ли АПС, пуля проходит мимо, бьет по потолку, летят щепки. Ответный огонь повергает и этого боевика на пол. Стрельба ведется с глушителем, поэтому ничего не слышно, и боевики пока не опомнились, не могут понять, что происходит. Может, думают, что бомбежка началась. Если бы была шумная, обычная стрельба – пришли бы в себя очень быстро.
Автоматная очередь – из коридора, ее глушит пулеметная очередь извне дома. Ага, тараканы начинают разбегаться…
– Бойся!
Еще одна «Заря» летит за угол. Оглушительный грохот…
– Аллах Акбар! – истерический визг.
Плескучий взрыв гранаты. На сей раз настоящей…
– Пошел!
Комната – разорванная осколками, дым, занимающаяся пламенем занавеска. Оплывающие кровью, израненные бородачи – какой-то ублюдок то ли не справился с гранатой, от шока выпустил ее под ноги, то ли сознательно бросил ее под ноги, чтобы погибнуть, но только не попасть в руки русистам.
– Держать!
Одна группа остается в комнате, вторая идет дальше. Коридор…
– А-а-а-а…
Пуля Вала отбрасывает назад старую, одетую во все черное женщину, бросившуюся на них с ножом. Та падает, но не умирает и продолжает хрипло выть на полу.
– Бойся!
Новый взрыв «Зари». Крики, визг, надрывный плач ребенка…
– Пошел!
Двери нет, вместо нее занавеска из какого-то материала. Слепо шарящие руки… заходящийся в крике ребенок, лежащий на полу бородач, в ужасе закрывшийся руками…
– Ништ фаери! Ништ фаери, шурави! Ништ фаери!
Душок, с..а. Мало ему Афгана было – еще и сюда приполз, гнида. Поставить бы ногу на эту бородатую башку – и раздавить. Но нельзя…
– Пакуем!
– Аллах! Аллах! Аллах! – причитает одна из женщин.
Сильный пинок повергает ее на пол, ствол автомата отслеживает все движения – у любой может быть пистолет или граната, тут даже дети воюют.
– Заткнись, дура. Мы сейчас для тебя Аллах…

– Тайфун, Тайфун, это Спринтер! Тайфун, Тайфун – это Спринтер, ответь…
Как всегда – какая-то хрень, шум и ничего больше. Ну почему бы не наладить порядок со связью, а?
– Тайфун, это Спринтер, ответь немедленно…
Бормотание рации – заглушил рокот ПКМ, поставленного на крыше захваченного дома – идеальный обстрел во все стороны, крыша очень плоская, словно под это спецом и рассчитанная. Пулеметчик ударил длинной очередью по перебегавшим от дома к дому боевикам, молнии трассеров ударили по человеческим фигуркам, разметав их в стороны. Двое остались лежать…
– Ты кто такой?! – заорали с другой стороны улицы. – Выйди, поговорим, да?!
Чеченцы до сих пор не могли поверить, что дом захватили русские. Слишком это нетипично, непривычно для русских – одна трофейная машина, никакой группы прикрытия, никаких вертолетов, никаких бронетранспортеров – ничего. Всего несколько человек, к тому же мент на въезде в село сказал, что ехали муджахеддины, не русские. Сопротивление в Чечне делится на идейных и простых боевиков, которые больше преступники, чем идейные воины, и всегда готовы вцепиться друг другу в глотку по любому реальному или выдуманному поводу. Поводом к нападению могло послужить все, что угодно – стадо скота угнали, дедушка дедушку зарезал, деньги не поделили. Но в доме кроме хозяина, против которого, несомненно, и направлена эта месть, есть еще и муджахеддины, и очень важные люди. И отвечает за них – не хозяин – а все село, вся умма. Если с ними что-то случится, претензии будут предъявлять всему селу. А это будет даже не русский фильтр, это намного круче…
Именно поэтому по дому не стреляли. Пытались понять, кто это, разрулить непонятку. В Чечне по своим надо стрелять очень осторожно, того и гляди, наживешь себе кровников. Без проблем можно стрелять только по русским.
– Ха д’е т’ъен! – проорал пулеметчик изо всех сил.
– Зачем так говоришь! Извиняться будэшь! Ты нэ амир, гдэ твой амир, пусть вийдет!
– У нас заложники! – заорал пулеметчик по-русски. – Только подойдите, всех кончим! Всех завалим!
– Нехорошо делаешь! Ты какого тейпа?! Зачем сюда пришел?! Ноъхчо ву?!
– Не твое дело! Ас х’ъа нан динна! Дошло?!
В доме, куда перетащили всех, готовясь к обороне, – дом был хороший, стены в три кирпича, как маленький замок, – офицер в форме без знаков различия на минутку оторвался от рации. Передохнуть, воды хлебнуть – в глотке совсем пересохло. Поймал на себе взгляд пацана, которого подстрелили около зарезанных животных, – тот оказался ранен на удивление несильно. Связанный куском парашютной стропы пацан – мускулистый, крепкий, как и все чеченцы, в четырнадцать лет крепче, чем призывники в матушке Руси, – лежал на боку и смотрел на русиста. И в его взгляде не было ничего, кроме пустоты. Так смотрели индейцы на американских поселенцев во время колонизации континента – они даже не говорили ничего, они просто молча смотрели. А потом начинали убивать.
Смотришь… ну-ну, смотри, смотри. То ли спортсменом станешь – вон какой крепкий, то ли боевиком. 
Офицер снова включил рацию.
– Тайфун, это Спринтер, ответь…
– Спринтер, это Тайфун… – донеслось через шум помех, – слышу тебя плохо, прием.
– Тайфун, это Спринтер, не уходи с частоты! – встрепенулся офицер. – Работаю по духовской связи, свою потерял! Блокирован в населенном пункте Чечен-аул, в частном секторе, без брони. До сотни духов, автоматическое оружие и РПГ, как понял. Пока удерживаю позицию в частном доме, нужна бронегруппа, и как можно быстрее. Нужна срочная, конкретная помощь – хотя бы поднимите воздух, сделайте пару проходов над селом. Свое местоположение обозначу дымом. Тайфун, как понял, я Спринтер, прием…

Недалекое прошлое
Лето 2014 года
Черное море, российская исключительная экономическая зона

Эта платформа появилась здесь всего лишь два месяца назад. Само ее появление было сюрпризом для многих сторон: в частности, Турция, имеющая большие возможности по регулированию судоходства через проливы, прикладывала экстраординарные усилия, чтобы она здесь не появилась. Все дело в том, что сама Турция имеет на регион Черного моря очень большие виды, как и Италия, она мечтает о mare nostrum, нашем море, и делает все для этого, пока тихо и незаметно, но настойчиво, неторопливо и эффективно. Краеугольным камнем причерноморской политики Турции является представление этого места как чего-то бесполезного в геополитическом плане и совсем неценного в плане ресурсном (а как думаете – просто так появляются идеи России самой уйти с Кавказа?). Поэтому для Турции было крайне невыгодно появление в Черном море современной разведочной платформы, и она закрыла для нее доступ через проливы, балансируя на самой грани допустимого. Но русские не были бы русскими, если бы не нашли обходной путь… русские вообще великие мастера на это. Давним путем «из варяг в греки», русской речной системой, каналами, созданными еще при СССР, разобранную на несколько частей разведочную платформу протащили из северных морей до моря Черного. Здесь же, у новой базы военного флота в Новороссийске, ее собрали и начали бурить. Ситуация вокруг этой платформы была столь напряженной, что неподалеку, на водной глади виден был строгий силуэт малого артиллерийского корабля, а рядом с самой платформой – постоянно дежурила как минимум одна лодка RHIB с жестким днищем. На лодке были боевые пловцы.
Разведочная платформа принадлежала американской геолого-разведочной компании, нанятой русскими, и главным на разведочной платформе был американец по имени Стив Фрисборо. Коренастый уроженец Техаса, истинный американец, он был из той породы людей, которые и позволили Америке стать первой супердержавой мира. Упертый, готовый работать с утра до ночи, почти фанатично влюбленный в свою профессию, он бурил разведочные скважины в Мексиканском заливе, у венесуэльского и бразильского побережья, на Дальнем Востоке. Черное море было очередным вызовом его мастерству, вызовом, который он просто не мог не принять…
Дело в том, что офшорное бурение на Черном море не такое простое дело, каким оно может показаться. Потенциал здесь, безусловно, есть, в конце концов, на Каспии нашли немало нефти и газа. Еще одним плюсом является наличие мощной трубопроводной инфраструктуры практически в «шаговой» доступности, наличие нефтеналивных портов и всего прочего, необходимого для переработки и отгрузки нефти. Плюсом являлось и то, что Черное море – теплое море, здесь нет таких жутких условий, как в Арктике, которую Стив еще надеялся разбурить. Но есть один, один огромный минус, который перечеркивал все прочие плюсы.
Сероводород.
Черное море – море уникальное в том смысле, что вся его подводная часть, от ста до трехсот метров вглубь в разных зонах – насыщена сероводородом, причем его количество в воде доходит до девяноста процентов. Среда эта предельно агрессивная, достаточно сказать, что любой кусок металла на веревке, погруженный в сероводородную зону, возвращается назад черным от сульфитов – продуктов реакции сероводорода с металлом. Никакие обычные материалы, применяемые при бурении, такой среды выдержать не могут.
Хуже того. Как показали последние исследования, в Черном море… точнее, под Черным морем, у самого дна, есть сероводородные карманы. Удивительно, но под огромной толщей воды скрываются каверны, наполненные газом, спрессованным под огромным давлением. Чистым газом, без воды. Только давление воды удерживает газ от того, чтобы вырваться наружу, и никто не знает, сколько всего этого газа там находится. Попытка бурить в неподходящем месте может привести вот к чему: газ, найдя выход в виде буровой трубы, рванется наверх и на воздухе, скорее всего, воспламенится. Взрыв может быть разной силы, но в худшем случае он может быть равен по силе взрыву тактической атомной бомбы. Плохо будет, и если он не воспламенится – сероводород является ядом, и если такое облако накроет, к примеру, Сочи, могут погибнуть десятки тысяч людей. Ко всему прочему сероводородные каверны под водой еще и нестабильны, то есть перемещаются с места на место. Есть теория о том, что резкое вымирание живых существ (динозавров) в Пермском периоде связано с серией подводных землетрясений в таких местах, как Черное море, и выделением огромных объемов ядовитого сероводорода в атмосферу.
По всем этим причинам никто и никогда не пытался серьезно бурить в Черном море. Слишком опасно.
Все изменилось несколько месяцев назад. Именно тогда международная группа ученых представила проект бурения в Черном море, основанный на принципиально новых технологиях. Он состоял из технологии безопасной нейтрализации сероводородной среды и ограждения от блуждающих по дну газовых карманов – и буровом оборудовании с нанопокрытием, с контролируемой кристаллической решеткой. Сделанные из такого материала трубы не вступали в реакцию с сероводородом и не покрывались сульфитами.
Стив Фрисборо знал о возможной опасности – например о том, что в случае резкого выброса сероводорода они могут просто не проснуться… конечно, у них были баллоны с кислородом и защитные костюмы, но при внезапном выбросе можно было и не успеть. Но это был вызов. Слава «того самого парня, который разбурил Черное море у русских», была, конечно, не такой, как слава «парня, который снял кассу на нью-йоркской бирже со своей социальной сетью». Но другой славы Стиву было и не надо. Именно поэтому он в шортах и тапочках сидел на пустой сейчас вертолетной площадке и смотрел, как вращаемая мощными дизелями буровая колонна вгрызается в поверхность матушки Земли, подобно комару, который для продолжения рода своего должен был напиться человеческой крови.
– Стив! – вдруг позвал его Ник, оператор буровой колонны, русский из Украины, который был еще зеленоват, чтобы самостоятельно проводить бурение. – Глянь-ка! Что-то не то!
– Что именно? – крикнул в ответ Стив.
– Резко увеличилась скорость проходки!
Фрисборо взглянул на превенторы – стальные клещи, которые должны были перехватить трубу в момент угрожающего скачка давления – и, сунув ноги в тапки, бросился к пульту. Но прежде чем он добежал – кто-то что-то закричал… и вдруг прямо в небо, в ослепительно-синее русское небо с силой ударил фонтан живительной черной влаги.
Это была нефть. Черноморская нефть…

Примерно через два месяца геологические издания сообщили об открытом в Черном море на русском шельфе новом месторождении нефти. Из пятнадцати пробуренных скважин одиннадцать дали нефть, причем нефть легкую, ценную. Месторождение по самым осторожным оценкам (было непонятно, как проводить оценку запасов из-за сероводорода, стандартные методы не годились) относилось к категории гигантских. В то же время многие аналитики полагали, что месторождение является сверхгигантским, а наиболее оптимистично настроенные заявляли, что это не последняя находка и Черное море может стать Персидским заливом двадцать первого века.
Основную выгоду от разбуривания Черного моря должны были получить три страны. Украина, Россия и Грузия.

Наши дни
11 мая 2015 года
Сочи

В принципе – на этой улице по меркам Кавказа ничего особенного не происходило. Возможно, это было чем-то особенным для жителей сонных городов центра Русни, расстояние до которых изменяется временем на электричке до Москвы – но по меркам Кавказа ничего особенного не происходило. Так, обычное дело. Подумаешь, бронетранспортеры на улицах…
Новшество было в том, что все это происходило не в Махачкале, народной молвою переименованной в Шамилькалу, и не в Грозном, он же Джохар-Галлы, а в Сочи. Элитном, отстроенном как витрина к Олимпиаде-2014, лоснящемся Сочи.
Все началось достаточно буднично, примерно так, как это и бывает. Я мог бы рассказать про героическую работу внедренных агентов, или про спецоперацию в горах, в ходе которой наш героический спецназ захватил списки бандподполья в русских городах – но все было куда проще. Девяносто процентов реализаций – а именно так называют операции по ликвидации ячеек бандподполья – начинаются с чистой случайности. Как и эта.
Ночью с одной из стоянок угнали автомобиль, был объявлен план «Перехват». В ходе его реализации экипажем ППС была остановлена точно такая же машина – серебристого цвета «Форд Фокус». В машине двое, мужчина и женщина, у мужчины прописка местная, у женщины саратовская. Полицейские уже хотели завершить проверку и отпустить водителя с миром, когда что-то пошло не так. Водитель выхватил пистолет и дважды выстрелил в одного из сотрудников полиции, а затем рванул с места, сбив другого.
Вероятно, им удалось бы уйти – раньше в таких случаях уходили, и не раз. Но это был Сочи и над ним – висели, осуществляя контроль дорожного движения и общей обстановки в городе, беспилотные летательные аппараты, произведенные фирмой «Зала» в Ижевске. Один из аппаратов засек движение «Форда» и проследил его до одного из новых районов в окрестностях. Преступники, не подозревая, что с воздуха за ними ведется слежка, направились прямо на свою лежку, заранее снятую для своих целей. Через пятнадцать минут там их блокировал ОМОН. Со времен Олимпиады в Сочи была отлично налажена система антитеррористических мероприятий, сейчас, без постоянного пригляда из центра, она немного разболталась, но основные ее звенья по-прежнему работали. Так что с лежки, расположенной в одном из новых, построенных совсем недавно монолитных домов террористы уйти не успели.
Сейчас – с соседних домов мирняк уже вывели, снайперы заняли позиции на крышах, полицейские машины и бронетранспортеры встали на вероятных участках прорыва. Переговоры велись – но так, ни шатко ни валко. Расклад понимали все – заложников у тех, кто был в квартире, не было, а это значило, что и говорить не о чем. Смертную казнь за террористические акты отменили в связи с гуманизацией, поэтому брать живыми ваххабитских выродков никто не собирался. Бойцы из краснодарского управления А уже подъехали, их командир обсуждал с местными план операции, в то время как усталый полковник-переговорщик по сотовому нудно уговаривал забаррикадировавшихся в квартире сдаться. В стороне, прикрытые сверкающим зелеными зеркальными панелями зданием офиса Сбербанка, стояла кучка представительских машин, около нее переминались шоферы, и кто-то из начальников рубил правду-матку в телефон, резко отмахивая рукой. Еще дальше периметр ощетинился стеклянными глазами телевизионных камер…
Времени до темноты оставалось немного – и штурма нужно было ждать в течение часа…

– Извините…
Озверевший от постоянных попыток журналистов поднырнуть под спешно натянутую ленту пэпээсник, громоздко-неуклюжий в своем старого образца армейском бронежилете (новые после Олимпиады сдали на склад, а то как бы не износились), подозрительно посмотрел на девушку. Он уже привык к тому, что население ненавидит полицию, – и потому к доброму слову отнесся с подозрением.
– Нельзя, девушка, нельзя. Нельзя.
Мельком он заметил, что девушка красивая. Хотя молодые все красивые, только по-своему. Девушка была одета так, как обычно одеваются на юге – легкий сарафанчик, открытые босоножки. Черные волосы собраны сзади и заколоты в хвост. Русская – полицейский готов был в этом поклясться. Он родился и вырос здесь, мотался в командировки, много чего повидал – и отличить русского от нерусского мог мгновенно. Первые были свои. Вторые представляли угрозу, даже если дружелюбно улыбались.
– Мне бы только вещи забрать… – затараторила девушка, не пытаясь, впрочем, пролезть без разрешения.
– Нельзя, девушка, вот оцепление снимем, и все заберете. Там могут стрелять начать.
– Но у меня поезд!
Девушка посмотрела прямо в глаза полицейскому.
– Пожалуйста. Я только заберу, и все, у меня уже почти все собрано…
Полицейский мысленно выматерился про себя. Как и почти все честные полицейские, он чувствовал себя не в своей тарелке от того, что полицию в стране никто не любил, и он был в глазах людей чуть не оккупантом. Он ни за что не пропустил бы эту телку, будь она хоть немного похожа на чеченку, поскольку чеченцы – другой народ, причем враждебный. Но эта телка явно русская, и получается, что он и в самом деле ведет себя как оккупант.
Он хлопнул по плечу стоящего рядом коллегу, чтобы тот был повнимательнее, пока он отвлечется, достал рацию. В голове вертелись позывные… Удар десять – это, по-моему, позывные штаба, а его начальство… да, Витязь.
– Витязь, Витязь, на связь…
– Витязь на связи, что там…
– Тащ капитан, Маклаков, со второго. Здесь женщина. Вещи надо забрать из квартиры, на поезд опаздывает…
Секундное молчание.
– Сейчас подойду. Витязь – отбой…

Сил для штурма было уже более чем достаточно. Прибыла группа из управления А Краснодарского ЦСН ФСБ и ОСН Акула Краснодарского УФСИН. Управление А было по-любому козырнее, достаточно сказать, что они не раз обходили московских коллег в спецсоревнованиях, и в их рядах служил победитель чемпионата мира по снайпингу. Но штатный командир боевой группы альфовцев, полковник Акчурин лежал в больнице с тяжелой контузией, которую он получил в Дагестане. И потому лидерство сумели захватить Акулы, оттеснив маститых коллег на позиции обеспечивающих. В этом был резон – в отличие от коллег из А – бойцы Акулы куда лучше натренированы на захват помещений с бандитами, при наличии заложников или без. Специфика работы тюремного спецназа такова.
План был простым как три рубля – атака с двух направлений. Три бойца с тремя страхующими поднялись на шестнадцатый этаж, прицепились тросами – фээсбэшники, кстати, не уиновцы, там альпинисты лучше. По сигналу – они спустятся до нужного, десятого этажа, разобьют окна, забросят внутрь каждый по «Заре», после чего будут действовать по обстановке. Вторая группа, состоящая из десяти бойцов Акулы, которую вел сам майор Денисов, командир Акулы, взорвет дверь и проникнет в помещение с лестничной клетки. Понимания того, как действовать, на поражение или попытаться взять кого-то живым, не было, майор решил идти вторым, сразу за гаврилой. Помимо автомата СР-3М «Вихрь» майор располагал полицейским вариантом «Осы», заряженным более мощными, чем в гражданском варианте, патронами с резиновой пулей. «Оса» располагалась в кобуре на бедре, выхватить и выстрелить – секунда…
Хреново было то, что плана самой квартиры как такового не было. Дом сдавали без внутренней отделки и даже без внутренних перекрытий – новомодный такой монолитный дом из серии «сделай сам». Купившие здесь квартиру нанимали бригаду таджиков или узбеков и делали квартиру под себя, в том числе ставили перегородки как им надо. Мало того что каждая квартира отличалась по расположению этих перегородок от другой, так еще и перегородки из гипсокартона и тому подобной хрени можно пальцем проткнуть, не то что пулей…
А идти, не зная точного расположения перегородок, – хреновое дело…
Майор достал рацию. Проще было бы по сотовому позвонить, но сотовые в районе все отрубили. Не раз и не два было, что сообщники террористов, затесавшись в толпу, сообщали бандитам по сотовым обо всем происходящем.
– Удар десять, Удар десять, я Акула, прием.
– Акула, я Удар десять, на связи.
– Удар десять, хозяина квартиры привезли?
– Акула, никак нет. Хозяина найти не можем. Акула, доложи готовность.
Майор выругался про себя.
– Пять минут.
– Добро, отбой.
Гражданский бардак, однако. Хотя не только гражданский. В крайнюю командировку пил с соседями, они порассказали. Подавляли бунт в Новочеркасске, так там воры три перегородки между камерами сломали, сделали камеру люкс для людей. С кроватями, с теликами, с холодильниками. У ограды каждый вечер микрашка с б… дежурила, на случай если ворью женской ласки захочется. Потом разборка какая-то между ними вышла, кому-то на волю захотелось, они бунт подняли, б… – в заложники. Потом, как блок этот взяли, кума спрашивают – это что у тебя тут такое. А он честными глазами – луп-луп.
Козлы, б…
– Дима, долго еще? – спросил майор, выглянув из-за щита, который держал лысый накачанный здоровяк.
– Все, – подрывник показал большой палец и пошел наверх, стравливая с пальцев сдвоенный провод…
– Так, внимание! Грачи, я Акула, что там у вас?
– Грач – Акуле: готовы.
– Спускайтесь до десятого. По сигналу вперед.
– Вас понял.
– Грач – общий, Грач – общий. Одна минута!

– Что тут у тебя…
Омоновец показал глазами на девушку.
– Нельзя сюда…
– Товарищ офицер, мне только вещи забрать, я на поезд опаздываю…
Капитан полиции окинул девушку подозрительным взглядом. Русская… в руках ничего такого нет. Больше всего он опасался того, что это журналистка, или того хуже – блогерша. С камерой. Что те, что другие – отмороженные вконец, им что за щеку в качестве платы за интервью, что под пули – все равно. А если начальство увидит на оцепленной территории журналистку – п…ц будет. Так вмандюрят – света белого не взвидишь…
– Документы есть?
Девушка протянула паспорт. Капитан листанул его… уфимская прописка, но это ничего не значило. Сочи – для всей России курорт, кого тут только нет…
– Уфимский поезд не сейчас отходит…
– Я на московский билеты взяла. Через Москву поеду.
Капитан прикинул – вроде сходится…
– Дом какой?
– Вон тот…
Капитан прикинул – незаметно будет. Если из штаба кто покурить выйдет, увидит, как он с этой бабой идет…
– Недолго…
– Ой, спасибо. У меня там все – все собрано, честно. Я быстро…
Капитан сделал знак, девушка пролезла под ограждение. Следом за ней намылилась журналистка, путь ей преградил омоновец.
– Куда…

– Бойся!
Все напряглись. Крикнул как раз подрывник, майор дублировал для Грачей.
Хлопок. Штурмовую колонну прикрыл большой, в человеческий рост щит с фонарем и бронестеклом. Впереди ничего не видно из-за дыма…
Колонна тронулась вперед, проломилась через дверной проем.
– Твою мать! – крикнул кто-то в эфире.
В штурмуемом помещении выстрел, еще один. Стреляют не в них.
– Облом! Облом!
Эту не предусмотренную никакими правилами команду выкрикнул кто-то из Грачей. Она означала, что стекла оказались намного прочнее, чем предполагалось, и Грачам не удалось выполнить свою часть задачи, проникнув в штурмуемое помещение через окна. А это значило, что противник не оглушен, не ослеплен и готов действовать.
Майор вырвал чеку из своей «Зари», бросил вперед.
– Бойся!
Вспышка – и тут же выстрелы. Загремел щит – попали…
– Аллаху Акбар!
Пробития нет. Они снова двинулись вперед – и в этот момент рванула еще одна «Заря». Кто-то из Грачей, рискуя рикошетами, разбил усиленное стекло автоматной очередью и все же бросил «Зарю». Попало и террористам, и штурмовикам…
Длинной очередью застрочил АПС гаврилы…

– Ах ты, б…ь!
– Пустой!
– Крою!

Капитан выругался про себя. Хочешь помочь… сам же в итоге и подставляешься. Он тут вместо того, чтобы быть у оцепления – стоит у закрытой двери, из-за какой-то бабы, а там штурм идет…
Он постучал в дверь.
– Женщина!
– Сейчас! – донеслось совсем слабо.
Твою мать! Он решил придержать ее у подъезда… потом, после штурма, начнется шахер-махер, все те прокурорские, следаки, все начальство ринется руководить на месте, чего-то там осматривать, руководящие указания давать, тогда и можно будет ее незаметно отсюда вывести.
Вот ведь… не делай добра, не получишь г…а.
Щелкнул замок. Капитан отступил в сторону – и в лицо ему глянул тупорылый ПМ.
– Аллах Акбар!

В помещении, как это обычно и бывает после штурма – беспорядок, мечущиеся лучи фонарей, пыль и дым. Напряжение в воздухе висит, злой, хлесткий мат, чтобы хоть немного снять напряжение…
– Отойди, б…!
– Тащ майор, этот готов.
– Дима, твою мать! Где собака?!
– Да идут, идут…
– В туалете чисто!
– Двое их, двое…
Майор прошел на балкон, там штурмовик из альпинистской группы так и не мог разбить окно. Оно все пошло трещинами, но держалось, а стрелять было нельзя. Видимо, эти новомодные, разрекламированные, небьющиеся с нанопленкой…
Майор, чертыхаясь, начал сражаться с защелкой – когда его мимолетный взгляд остановился на каком-то резком движении. Он вдруг понял, что кто-то бежит к штабному автобусу и скоплению членовозов…
– Альфа-два, движение… – доложил один из снайперов.
И в этот момент по глазам полоснула оранжевая вспышка…

Информация к размышлению

Документ подлинный

Тихомиров Александр (шейх Саид Абу Саад аль-Бурьяти – Саид Бурятский) 

Родился в 1982 году в г. Улан-Удэ. По отцу – бурят, по матери – русский. В подростковом возрасте учился в буддийском дацане. Самостоятельно изучая исламскую литературу, в 15 лет принял ислам. Позже переехал в Москву, учился в медресе «Расуль Акраме», суннитском медресе в г. Бугуруслан Оренбургской области. 
С 2002 по 2005 год Александр Тихомиров обучался в центре изучения арабского языка «Фаджр», изучал теологию в исламском университете «Аль-Азхар» в Египте, а затем у различных авторитетных ученых-шейхов в Египте и Кувейте. Из-за проблем с египетскими спецслужбами вынужден был вернуться. 
Вместе с тем, по данным Генпрокуратуры РФ, А.Тихомиров в это время «проходил длительную подготовку в Саудовской Аравии». 
После возвращения из Кувейта занимался самообразованием, работал в религиозном издательстве «Умма» в Москве, служил при Московской соборной мечети. Благодаря многочисленным лекциям, распространяемым на аудио– и видеоносителях и в Интернете и пользующимся большой популярностью в среде исламской молодежи, Александр Тихомиров стал известен как ученый-богослов (шейх), проповедник ислама. Ездил с проповедями по России и странам СНГ. Женившись, вернулся в Бурятию, в Улан-Удэ, где жили его сестра и мать. 
В мае 2008 года Александр Тихомиров тайно прибыл на Северный Кавказ, где встретился с лидером кавказских моджахедов, «военным амиром Имарата Кавказ» Доку Умаровым, и принес ему присягу (байат). По словам Тихомирова: «После провозглашения Имарата Кавказ отпали все сомнения. У нас один амир и одно государство. И прямая обязанность каждого мусульманина сегодня выйти на джихад и помогать джихаду словом и имуществом». 
За год участия в «священной войне против России» А.Тихомиров участвовал в ряде диверсионных операций вооруженных формирований, возглавляемых Доку Умаровым. Выступал с видеообращениями на русском языке в Интернете с призывом к исламской молодежи в странах СНГ присоединяться к вооруженной борьбе на Кавказе, писал статьи для сайта «Кавказцентр» и давал интервью о джихаде. В среде радикальных исламистов снискал славу «моджахеда-интернационалиста», своего рода «исламского Че Гевары». 
Президент Чечни Рамзан Кадыров заявлял, что, по его сведениям, Александр Тихомиров является «главным идеологом бандподполья» и что он полтора года готовил террориста-смертника Рустама Мухадиева, который 26 июля 2009 года подорвал бомбу на Театральной площади в Грозном. 
30 июля 2009 года Следственное управление при МВД по Чеченской Республике возбудило в отношении А.Тихомирова уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 208 Уголовного кодекса России: «участие в вооруженном формировании, не предусмотренном федеральным законом». Основанием послужили фотографии и видеозаписи, размещенные в Интернете, где он фигурирует вместе с боевиками. 
Утром 17 августа 2009 года смертник въехал на заминированном автомобиле в ворота РОВД г. Назрань и привел в действие взрывное устройство. В результате этого теракта погибло 25 человек (в основном сотрудники милиции) и ранено ок. 260 человек. Здание Назрановского РОВД было полностью разрушено. 
27 августа на сайтах сепаратистов была опубликована видеозапись данного теракта, в титрах которой сообщалось, что шахидом, осуществившим подрыв, был Саид Абу Саад аль-Бурьяти (Александр Тихомиров). Но 5 сентября 2009 года эта информация была опровергнута самим А.Тихомировым, выступившим с очередном видеообращением в Интернете. 
2 марта 2010 года сотрудники федеральных спецслужб блокировали несколько домов в селе Экажево (Ингушетия), где по оперативной информации скрывались боевики. В ходе боя погибли шесть сепаратистов, еще 16 человек были арестованы по подозрению в причастности к НВФ. 4 марта представители силовых структур Чечни заявили, что среди погибших в Экажево 2 марта боевиков был и Александр Тихомиров. Вскоре эта информация была подтверждена и сепаратистами, на сайтах которых опубликованы сообщения о «шахаде» А.Тихомирова (Саида Бурятского). 
Kavkaz-uzel.ru

12 мая 2015 года
Москва, Кремль
Экстренное заседание Совета безопасности РФ

– …В Краснодарском крае введен и действует оперативный план Сирена, – монотонно докладывал директор ФСБ, глядя в экран лежащего на столе IPad 3, удобство которых заключалось в том, что можно было настроить бегущую строку, большие буквы и голосовой анализатор, то есть ты читал, а компьютер распознавал твой голос и подстраивался под тебя, исполняя роль суфлера, – на сегодняшний день проверено восемьсот девяносто три человека, задержано до выяснения личности двести семнадцать…
– По каким статьям задержаны? – осведомился президент.
Директор внутренне сжался, готовый принять удар начальственного гнева.
– Пока за проживание без регистрации…
– Отлично, – резюмировал президент, – поймали двести семнадцать гастарбайтеров. Вам что, больше заняться нечем? Почему вы выполняете работу полиции?
– Господин президент, согласно внутреннему распоряжению от одиннадцатого года все лица, подозреваемые в совершении тяжких и особо тяжких антигосударственных преступлений, задерживаются для выяснения личности в целях предотвращения раскрытия…
Президент устало махнул рукой:
– Предотвращения раскрытия – отлично сказано. Раскрытием у вас, как я вижу, и не пахнет. Хоть одного террориста оставили в живых?
– Так точно, господин президент, – на сей раз Директору было чем похвастаться, обычно в живых террористов не оставляли. Отмена смертной казни сыграла отрицательную роль – если раньше все знали, что террориста расстреляют, то теперь наученные горьким опытом девяностых силовики знали, что родственники подонка захватят в Чечне заложников, начнут предъявлять требования, их выполнят, и кровавый ублюдок выйдет на свободу. Да еще и мстить начнет – тоже прецеденты бывали, одно дело Буданова чего стоит. Так что «во избежание» террористов оставляли в живых в самых редких случаях, стреляя на поражение, даже если террорист поднял руки или бросил автомат. Добивали раненых. Официальное оправдание этому – возможность наличия пояса шахида.
– …один из террористов взят живьем.
– Дагестан? – устало спросил президент.
– Никак нет. Уфа.
– Что?!
– Так точно, Уфа. Установить удалось как Пехотина Даниила Викторовича, восемьдесят седьмого года рождения. Место рождения – город Уфа, по национальности записан как русский. Ни на каких учетах не состоял. Уехал в Москву поступать в театральный, после этого родственники не имели о нем никаких сведений. УФСБ по Республике Башкортостан отрабатывает его уфимские контакты, УФСБ по Москве и Московской области ведет работу здесь. Пока ничего.
– Он что-то сказал?
– Нет. Молчит.
– А женщина, совершившая самоподрыв?
– Установлена как Яршанская Полина Владимировна, девяностого года, город Уфа. Мы предполагаем, что это гражданская супруга Пехотина. Мы показали ему ее останки в морге. Он не раскололся…

Уже на выходе из зала, где состоялось заседание Совета безопасности, одного из высокопоставленных чиновников кивком отозвал в сторону неприметный, скверно для Кремля одетый человек. Когда чиновник – лет пятидесяти, среднего роста, до сих пор не имеющий ни единого седого волоса в черных как смоль волосах – наклонился к этому человеку, тот прошептал ему на ухо:
– Сергей Сергеевич приглашает вас на восемь.
– Куда?
– В клуб…
Чиновник мысленно выругался. У него на вечер были планы. Но отказаться от такого приглашения означало загубить свою карьеру. Сергей Сергеевич никогда никого не приглашал. Он приказывал явиться…

Ровно без десяти восемь на одной из развилок в ближнем Подмосковье свернула с раздолбанного шоссе на идеальную, ледяной гладкости дорогу бронированная черная «Ауди» с номерами, на которых вместо цифрового кода региона был большой российский флаг. Машина покатилась мимо высаженных по обе стороны дороги пирамидальных тополей, которые тут совсем были не к делу. Пирамидальные тополя плохо выдерживали климат Подмосковья, и прошлой зимой едва ли не половина из них вымерзла. Но весной из теплых стран были привезены и высажены в суровую подмосковную землю ровно столь же взрослых тополей – для них заказали рейс самолета. Просто хозяин и этой дороги, и этого клуба был человеком чрезвычайно упрямым, даже упертым – и если он решал, что тут должны быть пирамидальные тополя, как он видел в одной далекой стране – значит, так оно и будет, если даже придется пересаживать их каждый год.
Бронированная «Ауди» подкатила к роскошной парадной лестнице. Этот дворец был новоделом, но без малейшего китча, дворянская усадьба начала двадцатого века – но сделанная с незаметным присутствием технологий века двадцать первого. За два года этот клуб стал одним из самых популярных мест среди деловой и политической элиты Москвы.
Чиновник вышел из машины – он до сих пор занимался спортом, и поэтому из машины он вышел, а не выгрузился. Легко взбежав по ступенькам, он сбросил плащ на руки милой даме и ни единого взгляда не кинул на тусующийся у входа цветник гламурных проституток, бросающих на него зазывные взгляды.
Не его масть потому что.
Сергей Сергеевич ждал его в одном из приватных кабинетов на втором этаже – нет, не том, где установлены шесты и зеркальный пол, – а вполне нормальном кабинете для ведения деловых переговоров. Сергей Сергеевич, кряжистый, с грубым крестьянским лицом и перхотью на костюме за двадцать тысяч долларов – ел рыбу, а рядом с ним сидел человек, которого чиновник знал как представителя нынешней администрации США, который мотался по свету, тайно улаживал конфликты и сглаживал – или, наоборот, обострял отношения. Перед ним стоял только стакан свежевыжатого апельсинового сока, из которого он не пил.
Состояние Сергея Сергеевича – еще в то время, когда он находился на госслужбе – оценивалось в два миллиарда долларов. Чиновник точно знал, что он разворовал в несколько раз больше. И до сих пор обладал такой властью, что с ним считались даже американцы.
Чиновник несколько минут простоял перед столом как проситель, пока Сергей Сергеевич не махнул рукой – садись давай…
Чиновник сел. Официант не появился, не предложил меню.
– Что у нас там по Сочам? – недовольно спросил Сергей Сергеевич, не переставая чавкать. – Опять проворонили…
Чиновник отлично знал, что здесь не Совет безопасности и стандартным «работа ведется» не отговоришься. Вот этот, не умеющий себя вести ублюдок, стоит только ему глазом моргнуть – и тебя вышвырнут. Ворон ворону глаз не выклюет, но из гнезда выкинет. Вышвырнут из власти, из кабинета, с должности… вышвырнут навсегда. И то, что у тебя состояние в полмиллиарда долларов, не значит ровным счетом ничего.
Чиновник злобно глянул на сидящего напротив невозмутимого американца. Им хорошо… сволочам. У них если партия проиграла на выборах – тебя устроят в какой-нибудь фонд или преподавать… до следующих выборов. А у нас все не так… отнюдь не так. Если ты падаешь – это сигнал «фас!». И на тебя накинутся все, кого ты сам сожрал, подставил, кинул, переехал, ограбил до нитки без всякой жалости. У тебя отнимут все, сделают изгоем, пустят по миру – и только потом, скорее всего, убьют. В России выпадение из обоймы, выпадение из власти – это всего лишь начало долгого, очень долгого пути на Голгофу. А как думаете – почему та же Единая Россия власть не отдает? Почему людям, у которых в загашнике по несколько миллионов долларов как минимум, эта власть нужна? Да просто жить хочется…
– Удар пришел, откуда не ждали. Эти ублюдки были русскими.
– Русскими?
– Так точно, – ответил чиновник Сергею Сергеевичу, точно так же он ему отвечал, когда они вместе служили в одной из африканских стран.
– Б…и, – выразил свое мнение Сергей Сергеевич, – твари конченые. Ублюдки, так их мать, скоты, паразиты…
Сергей Сергеевич очень любил Россию и русских. Где еще можно годами безнаказанно воровать и паразитировать? Сообщение о том, что теракт совершили русские, Сергей Сергеевич воспринял как личное предательство.
Не прекращая есть рыбу, Сергей Сергеевич кивнул американцу – и тот положил перед чиновником маленькую карту памяти.
– На, глянь… – сказал Сергей Сергеевич.
Чиновник достал свой наладонник «Самсунг», подключил карту. Начал наскоро листать страницы, чувствуя, как холодная струйка пота течет меж лопаток…
Ублюдки траханые… 
Данные представляли собой аналитический доклад ЦРУ, который был положен на стол президенту. Американскому президенту, естественно. С доказательствами – такими, от которых не отмахнешься.
Переводы. Отправитель – компании, контролируемые фондами, принадлежащими королевским семьям Кувейта и Саудовской Аравии. Те же самые фонды, которые контролируют и финансируют Аль-Каиду, те же самые фонды, в которых американскими партнерами саудовских нефтемагнатов выступает техасская семья Бушей. Получатели – офшорки на Каймановых островах, на острове Мэн, лихтенштейнские анштальты. Про часть из них чиновник знал, кому они принадлежат, часть – нет…
– Меня здесь нет, Сергей Сергеевич… – сказал чиновник, и голос его подрагивал.
– Знаю, что нет… – Сергей Сергеевич улыбнулся перепачканными белым соусом губами, – иначе бы с тобой разговаривали другие люди и в другом месте. Вот такой вот… союз православия и ислама против американской гегемонии. Ты дальше почитай…
Чиновник начал читать дальше. Тайная встреча… вот ублюдки, так вот почему они в Абу-Даби всей толпой намылились. Все еще удивлялись – ездили ни по что, привезли ничего. Материалы аудиоконтроля, данные слежения с беспилотников, списки участников…
– Вова… – злобно прошептал чиновник, моментально исполнившись самой лютой ненависти, – убью гада…
Ненависть такая имела основания – Вова был не просто его заместителем. В прошлом он был и гомосексуальным партнером чиновника. Так что это тоже было в некотором роде личное предательство…
Так вот что он творит, с. а! Он под его место копает! Тварь подкожная! Правильно, если консорциум по Черному морю сорвется – им всем… жопа придет. А во всем мире нет более заинтересованных людей в срыве освоения Черного моря, чем нефтяные шейхи Персидского залива.
Господи, это же государственная измена! Предательство Родины!
– Надо идти к Папе… – сказал чиновник, и голос его дрогнул.
Сергей Сергеевич недобро прищурился.
– Третий сверху. Анштальт Ровере – как думаешь, чей?
Чиновник испугался. До боли в голове испугался…
– Да, да… Ее.
– Так что же, выходит – все? – жалобно спросил чиновник.
– Ничего не все… – сказал Сергей Сергеевич и вдруг перешел на английский, который он выучил в Военно-дипломатической академии. – Наши американские друзья имеют свой интерес в проекте, с которым придется считаться всем. И в России у нас есть союзники, причем на самом верху. Мы просто должны нанести ответный удар, такой, который сделает претензии наших конкурентов несущественными. Ведь так?
– Совершенно верно, сэр, – поддакнул американец.
– И именно поэтому, – продолжил Сергей Сергеевич на английском, – мы должны предпринять ряд шагов, как в нашей стране, так и за ее пределами. Москвой займусь я, в то же время ты должен выйти на контакт с известным нам обоим человеком и договориться об активных действиях против наших противников. Направления – Кувейт, Саудовская Аравия, Катар. Это нужно сделать не далее чем завтра к середине дня. Ты все понял?
– Да, но…
– Никаких но. Самолет во Внуково ждет.
– Но он захочет долю!
– У него и так есть доля. Намекни ему на то, что он жив только потому, что мы позволяем ему жить.
Чиновник покрылся холодным потом. У человека, к которому он направлялся, был личный зоопарк. И в нем были львы…
– Ты еще здесь?
Отодвинув стул, так что тот чуть не упал, чиновник вылетел из кабинета.
Сергей Сергеевич вытер пальцы о скатерть и сказал американцу:
– Все будет хорошо…
Американец несколько натянуто улыбнулся.

Американец вышел из клуба через час, с трудом отбоярившись от проституток в вестибюле. Любая из них в США могла бы ходить по подиуму, но американцу не нужны были неприятности. Их у него хватало и без этого – надо было докладывать президенту. А на носу уже выборы…
Водитель – темнокожий морской пехотинец из охраны посольства – захлопнул за ним дверь.
– В аэропорт, сэр? – осведомился он.
– Да…
Посольский кадиллак плавно тронулся…
Американец был в России уже не первый раз, первый раз он побывал в ней еще совсем салагой, молодым капитаном, когда инспектировал процесс разоружения. Русские гильотиной, подвешенной на кране, крушили свои ракеты и стратегические бомбардировщики, взрывали ракетные шахты, а директор одного из заводов в центре России, который раньше выпускал крылатые ракеты, а теперь выпускал велосипеды – спрашивал, нельзя ли наладить поставки этих велосипедов в США. Тогда старший в миссии, бригадный генерал Бейтс, спросил, какую прибыль они получают от производства велосипедов, а русский директор завода спросил: а что такое прибыль?
Перемены, произошедшие с тех пор в мире, были ужасающими – правда миром, как чаяли тогда они, инспекторы по разоружению в далеком девяностом и не пахло.
Русским больше не надо было объяснять, что такое прибыль; по приблизительным оценкам ЦРУ за двадцать пять лет реформ из страны было вывезено восемьсот миллиардов долларов. Каждый из чиновников, с которыми он встречался, имел личный счет, количество денег на котором исчислялось как минимум восьмизначной цифрой. Эти люди были как рак, как чума – но зараза быстро распространилась, и теперь, возвращаясь к себе домой, он видел те же разнузданные и бесцеремонные методы ведения дел, циничное и наплевательское отношение к закону, к обществу – когда для буквы закон соблюдается, на деле же получается точная противоположность тому, ради чего этот закон был создан. Аресты, посадки ничего не решали в России, ничего не решали они в США, на место одних просто приходили другие, еще и голодные. Что-то сломалось, что-то фундаментальное разрушилось в самом обществе, в самом мироустройстве в девяностые, которые теперь все считали десятилетием почти что раем на земле. Американец как человек осведомленный и думающий считал это чем-то вроде пира перед началом чумы…
Когда американец только учился – его учили, как в случае необходимости снести ядерным оружием СССР, обратить его в прах и пепел. Теперь он иногда с ужасом ловил себя на мысли, что уже ничего не исправить, для того чтобы исправить, надо снести ядерным оружием весь мир, включая его собственную страну. Чтобы дать тем немногим, кто выживет, шанс начать новую жизнь людьми…
Кадиллак резко затормозил – и морской пехотинец за рулем забарабанил по клаксону, изрыгая русские ругательства. Американцы в России очень быстро учились…

Ночь на 13 мая 2015 года
Чеченская Республика

Кипенно-белый, с гордым золотистым гербом на борту Дассо Фалкон девятьсот особого авиаотряда государственной авиакомпании «Россия» – посвистывая моторами, заходил на посадку, на длинную бетонную полосу, огражденную высоким забором из сетки рабицы. По обе стороны полосы иссиня-белым светом горели фонари, подсвечивающие полосу, – и казалось, что прямо здесь, в угрюмых кавказских предгорьях, вдруг появилась светлая, ведущая к Аллаху дорога. Вот только дорога эта вела, скорее, к Даджалу.
Одинокий сидящий в салоне человек еще раз приложился к бутылке дорогого «Курвуазье» – он пил прямо из горла, с ненавистью глянул в иллюминатор. Львы… Здесь были львы, несколько львов, специально привезенных из Африки. Человек, который держал Республику и большую часть Кавказа, где-то вычитал, что несколько тысячелетий назад на территории Кавказа водились львы, здесь была северная граница их ареала. С тех пор этот человек буквально заболел львами, у него было несколько львов, львов в своих домах завели и сподвижники этого человека, и он вынашивал идею выпустить львов на волю и создать колонию львов на Кавказе. Зная этого человека, не стоило сомневаться в том, что рано или поздно он это сделает. Перед его домом висел огромный транспарант, там было выбито изречение имама Шамиля: «Тот не мужчина, кто думает о последствиях»…
Самолет мягко коснулся полосы, побежал по ней, постепенно замедляя ход.
Чиновник знал, что шансы вернуться живым из этой поездки, – если он в точности выполнит поручение Сергея Сергеевича, – четыре к пяти. Не так уж и плохо, если брать расклады для военного времени. Но тут был мир, и он, черт побери, жил в столице великой державы, пользуясь всеми благами цивилизации – при этом плата была такой. По приказу сверху он должен был ставить на кон свою жизнь…
Чиновник был обрусевшим крымским татарином, он родился в семье, которую Сталин выслал в Казахстан, и потому он пошел в армию, лелея в душе лютую ненависть к Советскому Союзу, в которой его воспитали родители. Советский Союз рухнул, когда он был еще совсем молодым, и так получилось, что он попал в обойму и стал продвигаться наверх. Их было немного, но они были. Спаянные совместно совершенными преступлениями, они цеплялись за власть, алкая ее для того, чтобы никто и никогда не наказал их за то, что они совершили, совершают и будут совершать. Постепенно к ним присоединялись и другие… постепенно восстанавливалась разрушенная безумием девяносто первого вертикаль, каждый винтик, каждая гаечка, каждая шестеренка вставала на место, и заржавевшие колеса прокручивались, перемалывая в кровавое мясо новых и новых людей. Они победили, выстояли, вернули утраченное. Тогда почему горло все чаще распирает от сдерживаемого волчьего воя?
Их считали мафией, но мафией они никогда не были. Ибо мафия – это семейная организация, по сути, мафиозо спаивает не столько подчинение, сколько дружба, общие интересы и общее выживание. Ничего подобного в их организации не было и близко…
Тот же Сергей Сергеевич и близко не считал его членом семьи, равно как и он не считал Сергея Сергеевича отцом, даже крестным. Их отношения строились на простом и понятном фундаменте: твоя победа – это моя победа, твои проблемы – это твои проблемы. Ему отдавали приказ – и никого не интересовало, как он его будет исполнять, на его место было достаточно претендентов. От каждой своей взятки он должен был отламывать долю наверх – и точно так же нижестоящие обязаны были отламывать долю ему – хотя никакой дружбы это не создавало. Тот же Сережа, которого он имел в самом прямом смысле слова, за спиной переметнулся в другой лагерь, подгрызаясь под него. Если Чеченец сейчас выслушает приказ, разозлится и прикажет бросить его на прокорм львам – Сергей Сергеевич не будет за него мстить. Чеченец выполнит приказ, но покажет при этом уровень своей самостоятельности, а Сергею Сергеевичу нужно сделанное дело, что же касается его, Чиновника, – срать он на него хотел, львам тоже надо чем-то питаться. Точно так же и сам Чиновник обращался со своими подчиненными – и, наверное, точно так же они ненавидели его, копя в глубине души счет и ожидая, пока он пошатнется. Вся система, которую они заново отстроили, держалась на ненависти, злобе, праве унижать тех, кто ниже, и обязанности унижаться перед теми, кто выше, страхе перед ответственностью за содеянное и круговой поруке. Смешно… если бы его вызвали в Прокуратуру и посадили за… скажем, взятки и хищения – Сергей Сергеевич порвал бы за него любого, защищая и свое право безнаказанно совершать преступления. Но если Чеченец бросит его в клетку ко львам – Сергей Сергеевич просто примет это к сведению. Потому что сам он никогда не вел с Чеченцем переговоров наедине, и значит, попасть в клетку со львами ему не грозило…
Глупая корова в форме от Ива Сен-Лорана улыбнулась ему на выходе, и он едва не сплюнул от отвращения…

Несколько черных бронированных седанов и внедорожников стояли у самолета полукругом, наблюдая за выходящим из самолета человеком бледно-голубыми, пронзительно горящими во тьме глазами. Возле машин стояли вооруженные до зубов люди из личной гвардии Самого. Закоренелые боевики, они получили прощение, и теперь не было более страшных преследователей ваххабизма по всему Кавказу, чем они. То, что в Москве было еще редкостью, здесь было в полный рост: похищения, убийства, пытки. Чиновник знал, что эти люди хорошо к нему относятся – в конце концов, именно через него идут к Папе представления на награждение: кому орден Мужества, кому и Героя обломится. Но они также знали, что, прикажи Чеченец, и они переедут его машиной и бросят. Или бросят в клетку со львами.
– А… салам алейкум, дорогой.
– Ва алейкум, ас салам, Хамза…
– Садись, дорогой, поехали… Стол накрыли, барашка зарезали…
На востоке бледно-розовое свечение высвечивало рубчатый горизонт гор. На Ичкерию паровым катком рассвета надвигался будущий день…

Дороги в Ичкерии, русском оплоте на Кавказе, где за «Единую Россию» голосуют девяносто девять и девять десятых процентов избирателей, были на редкость хороши, равно как и многое другое – возможно, именно этим обусловливался столь высокий процент поддержки чеченцами партии власти. Но не партия власти была причиной столь высокого уровня жизни Чеченской Республики Ичкерия. Просто как-то раз, когда один подрядчик осмелился положить под дорогу половину необходимого щебня, а вторую половину пустил налево – Чеченец лично наехал на него трактором, а потом приказал найти другого подрядчика. Следующий подрядчик, да и все другие тоже таких ошибок уже не допускали…
Промчавшись по гладкой, как сталь клинка, дороге, караван машин ворвался в широко распахнутые ворота огромного четырехэтажного особняка в предгорье. Внедорожники и «Мерседесы» здесь мирно соседствовали с бронетранспортерами и новомодными миннозащищенными машинами, которых Чеченец купил больше, чем русская армия, по отсыпанным дробленым мрамором дорожкам важно ходили павлины, а где-то на задах дома, в личном зоопарке Чеченца, рычали львы. Было раннее утро, и они проголодались за ночь…
Чеченец вышел к гостю как раз по дорожке, по той самой, которая вела к зоопарку мимо каких-то дорогих ароматических кустарников. Вечно молодой, обманчиво простой и доступный, с непроницаемым взглядом блестящих, как галька в горном ручье, глаз, здесь, в своем доме, он носил то, что ему нравилось – джинсы, пиджак, кобура со «стечкиным» на поясе. «Стечкин» был совершенно обычным, не позолоченным, с типичной для Чечни надписью «Достаточно Меня в расчете».
– Салам.
– Салам…
На ногах Чеченца были тапочки. Он махнул рукой куда-то в сторону.
– К столу…

Перед тем как принимать пищу, прочли дуа, короткую молитву, вознесли благодарность Аллаху за посланное им. Еда была простой и грубой, в основном мясо, что было оправдано наличием гостя за столом. Кавказ вопреки обычным суждениям вовсе не был каким-то гастрономическим раем и даже не имел каких-либо гастрономических особенностей, ели здесь просто, и того, что сытно, было вполне достаточно. Для гостя зарезали барашка, а так как людей было много, к нему присовокупили еще двоих. И сейчас около пятидесяти человек, поставив автоматы рядом со стулом или зажав их коленями, жадно вгрызались крепкими волчьими клыками в свежее баранье мясо. Чиновник хоть и был чеченцем, не чувствовал себя среди них своим, этот пир варварства вызывал у него непроизвольную тошноту.
Впрочем, не стоило сомневаться, что и милые привычки личной жизни чиновника тоже вызвали бы тошноту у многих сидящих за этим столом. Но поскольку каждая сторона нуждалась в другой, они сидели за одним столом и улыбались друг другу…
Поев и прочитав положенный дуа, вставая из-за стола, люди разошлись по своим делам. За огромным столом, заваленном обгрызенными костями, остались только двое…
– Сергей Сергеевич… – начал чиновник, – передает большой привет…
Чеченец кивнул. Глаза у него оставались непроницаемо-темными, в гневе они начинали светлеть…
– Он просил передать, что то, о чем вы говорили, нужно немедленно претворить в жизнь. Саудовская Аравия, Катар, Кувейт…
Чеченец достал откуда-то четки, покрутил в руках.
– Это не так просто сделать. Наш народ, наши старики – желанные гости в Мекке. Пока…
Чеченец был показательно-правоверным, он регулярно вставал на намаз и совершил хадж в Мекку – но при этом в нем не было ни капли веры. Война – две долгие, произошедшие одна за другой войны – совершенно изменили Чечню и чеченский народ. Во времена СССР, когда было все нельзя – чеченцы были более религиозными, чем теперь. Потому что тогда живая, в чем-то наивная вера сохранялась в народе, передавалась из уст в уста вместе со старыми непонятными книгами, которые никто не мог прочитать, но которые сохраняли от русистов и отказывались продавать, даже когда голодали. А теперь он и такие, как он, прекрасно знали, что если у твоего врага есть автомат, а у тебя его нет, то как бы усердно ты ни молился, как бы Аллах тебе ни помогал – ты все равно подохнешь. Подохнешь – а твой враг плюнет в твое мертвое, разбитое пулями лицо и пойдет жрать, срать и трахать баб. А тебя растаскают лисы и волки, вот и все, что будет. Вот и весь Аллах.
Просто он знал, что если ты заплатишь деньги, то человек вряд ли пойдет и подорвется, подорвав себя вместе с твоим врагом – жизнь дороже. А вот если ты расскажешь ему про семьдесят две девственницы, про прямой и короткий путь к Аллаху, про джихад – он пойдет и подорвется. Именно это его и устраивало в Исламе, именно поэтому он не отходил от него. Если бы это помогало сохранить и укрепить власть – он бы молился на маленьких зеленых человечков.
– Сергей Сергеевич очень надеется на вас… – униженно проговорил чиновник.
Чеченец кивнул, его пальцы неторопливо перебирали потемневшее от времени дерево старых четок, а в его глазах не было ничего, кроме черной пустоты. Он должен был принять решение – здесь, сейчас, потому что от этого зависела судьба его народа и его республики.
Чеченец понимал, что пока он в роли младшего партнера московских кукловодов, но это только пока. Время расставит все на свои места. В чеченских горах работали несколько лагерей для чеченской молодежи, в них опытные инструкторы, прошедшие войну, а потом и спецподготовку у русских, преподавали молодым чеченским парням то, что они должны были знать, чтобы стать волками. Пистолет, автомат, снайперская винтовка, пулемет, ручной и подствольный гранатомет. Минирование и разминирование дорог, оборона и штурм помещений, устройство укрытий и убежищ, действия в лесу, как партизанские, так и антипартизанские. Вождение автомобиля и бронетранспортера. Основы агентурной и контрразведывательной работы. В лесу, в родных горах, заботливо опекаемое опытными инструкторами, росло племя хозяев. Этой земли и земель многих других.
Человек, который прилетел к нему из Москвы, тоже ковал будущее своего народа. Педерастическое будущее. Когда ему дали денег и попросили создать массовое молодежное движение для русистов – он взял деньги и создал массовое молодежное движение гомосексуалистов, в котором он и некоторые другие чиновники русистов находили себе партнеров для секса. В движение вербовали прямо в университете, все знали, что для того, чтобы стать близким к Кремлю, надо пройти через «голубизну». В Чечне педерастов убивали.
Возможное решение было – не «да» или «нет», слово «нет» было исключено. Он понимал, что зависит от Москвы больше, чем кто бы то ни было в республике. Что его работа – договариваться с Москвой, выбивать из нее деньги и льготы, обеспечивать безнаказанность. Он здесь хан, пока он выполняет эту работу. И если он с ней не справится – его просто убьют и найдут другого. А Сергей Сергеевич найдет способ осложнить жизнь. Достаточно задержать федеральные трансферты, и… То, что в ответ может начаться новый виток войны, Сергея Сергеевича не интересовало абсолютно – не ему сидеть в окопах, не ему подыхать под пулями.
Вопрос в том, как именно сказать «да». Он может попросить что-либо для себя и конкретно в проекте – либо что-то для республики. Второе – будет проще, чем первое, потому что в первом случае Сергею Сергеевичу придется отдавать часть своего, в другом – часть государственного. Государственное отдать естественно проще, пусть и сумма будет в несколько раз больше.
Прищурившись, чеченец смотрел на московского гостя, примерно прикидывая, насколько сильно попали русские. Наверное, сильно, если просят такое. Другой вопрос – это лично не касается Сергея Сергеевича, более того – не он в Правительстве отвечает за борьбу с терроризмом, а один из его ближайших недругов. Наверное, Сергей Сергеевич пришел к Папе и предложил решить проблему «по-своему». В коридорах Кремля это ценится – он знал это, потому что и сам был вхож. Власть русистов была импотентна по своей природе, и если кто брался решить какое-то серьезное дело и решал быстро и эффективно – мог продвинуться вверх очень быстро и очень серьезно. Сам Папа…
Чеченец прикусил язык. О том, о чем он подумал, было не только опасно говорить – опасно даже думать…
Как бы развернувшаяся борьба с терроризмом и по Кавказу не ударила. А ведь ударит, непременно ударит, дай только срок.
Стоит или не стоит напрягать отношения с Сергеем Сергеевичем? Чеченец как всегда доверился не разуму, а инстинкту выживания, который никогда его не подводил.
– Десять миллиардов, – сказал он, – в этом году.
Чиновник с облегчением и плохо скрываемой радостью кивнул:
– Я доложу Сергей Сергеевичу…
Чеченец сделал неопределенный жест рукой, поднялся. Чиновник понял, остался на месте, стараясь раствориться в окружающем пространстве, слинять, не отсвечивать…
Дело стремное – Чеченец конкретно понимал, что дело стремное. Он шел на людей, за которыми стоят настоящие террористы. Не те, которые по лесам шарахаются, а настоящие, за плечами которых ад Абу-Грейб и Гуантанамо, бои в эль-Фаллудже, растерзанные и повешенные за ноги американские солдаты. Найдутся их последователи и здесь – оловянные глаза, чугунные сердца и несколько намертво затверженных строк из Корана. Они не были такими: даже когда воевали с русистами. А эти родного отца убьют, если кто-то скажет, что он действует не по шариату.
С другой стороны – он и так всегда под прицелом. Если дать им ход – будет Имарат Кавказ, а его самого протащат по Грозному, привязав за ноги к БТР. Это все не шутки, это дальний прицел и наиболее сметливые это понимают. Потому и с русистами…
Так что надо делать…
Чеченец достал сотовый, набрал номер телефона.
– Салам, Шамиль… – сказал он, – как дела в Измире?

Информация к размышлению

Документ подлинный

Религиозные экстремисты стали вольготно себя чувствовать на казанских улицах. После триумфального возвращения в соборную мечеть Татарстана имама Рамиля Юнусова, которого поддержала мусульманская общественность республики, настроенная против антиваххабитской политики нынешнего муфтия Ильдуса Файзова, на казанских улицах появились дорогие автомобили, украшенные черными флажками с белой арабской вязью. Владельцы иномарок охотно поясняют, что это флаг халифата, к которому в скором будущем будет принадлежать весь Татарстан. Раскол мусульманской общины и создание в республике альтернативного Духовного управления мусульман говорят о том, что новоявленные глашатаи халифата не так далеки от истины. 
Отставка Рамиля Юнусова с поста имама-хатыба мечети Кул Шариф вызвала взрыв негодования среди противников Ильдуса Файзова. На следующий день после того, как муфтий подписал распоряжение об отставке Юнусова и назначении себя на его место, в соборной мечети в Казанском кремле собрались сотни мусульман. Увидев столь мощную поддержку верующих, свергнутый имам даже разрыдался. Однако быстро взял себя в руки и объявил собравшимся, чтобы те не бунтовали, а дождались пятницы, когда станут известны результаты его переговоров с представителями властной элиты Татарстана. В тот же день радикалы из Союза татарской молодежи (СТМ) «Азатлык» приготовились провести шумную акцию у кремлевских стен в поддержку Рамиля Юнусова. Однако акция не потребовалась. Рамиль Юнусов остался на своем посту. 
Решение о сохранении за имамом прежней должности Ильдус Файзов объявил сторонникам Рамиля Юнусова лично. Правда, далось это нелегко. Едва муфтий начал говорить, как в его адрес из зала полетели проклятия. Сторонники свергнутого имама встретили решение о возвращении Рамиля Юнусова возгласами «Аллах акбар». Когда первый муфтий Татарстана, а ныне имам казанской мечети «Нурулла» Габдула Галиуллин предложил собравшимся проголосовать за отставку Ильдуса Файзова, весь зал вытянул руки вверх. На улице ликующие мусульмане уже не стеснялись в выражениях. «Файзов достал уже своей политикой! – кричал лидер СТМ «Азатлык» 
Наиль Набиуллин. – Он в каждом мусульманине видит экстремиста». 
Громкая отставка и стремительное возвращение Рамиля Юнусова в мечеть Кул Шариф стала свидетельством раскола мусульманской уммы Татарстана на два противоборствующих лагеря. Лишним подтверждением тому стала заявка на создание в республике альтернативного муфтията, поданная на прошлой неделе в Министерство юстиции России по Татарстану от одного из ближайших деловых партнеров бывшего муфтия Гусмана Исхакова – Мурата Галеева. Глава Духовного управления мусульман Татарстана ушел в отставку весной 2011 года после ЧП в Нурлатском районе республики, где была уничтожена вооруженная группа боевиков – приверженцев радикальных течений в исламе. Новый муфтий Ильдус Файзов при поддержке Казанского кремля начал зачищать мусульманское духовенство, решительно изгоняя из него сторонников экстремистских течений в исламе, связанных с международными террористическими организациями вроде «Ихван аль-муслимун» («Братья-мусульмане») или «Хизб-ут тахрир аль ислами» («Партия исламского освобождения»). 
Однако далеко не всем мусульманам в республике пришлась по душе инициатива Файзова. Центрами сопротивления кампании деваххабизации стали закамские города Нижнекамск и Набережные Челны, где всегда были сильны позиции религиозных экстремистов (кстати, именно из Нижнекамска приехало большинство сторонников Рамиля Юнусова. – «НГ»). Радикалы ушли в подполье в ожидании перемен. Локальная кадровая победа Рамиля Юнусова, открытая демонстрация протеста против Ильдуса Файзова в мечети Кул Шариф и создание альтернативного муфтията, по сути, обозначили эти перемены и засвидетельствовали тактическое поражение антиваххабитской политики Ильдуса Файзова. Ведь если учесть, что в ДУМ-2 должны войти приходы сразу нескольких казанских мечетей, где довольно часто собираются религиозные экстремисты и проповедуется нетрадиционный ислам, можно сделать вывод, что ваххабизм в Татарстане в скором времени получит официальное признание. И лучше остальных это чувствуют как раз те самые владельцы дорогих иномарок, украшающие свои автомобили черными флажками с белой арабской вязью. 
«Ваххабизм на Волге» 
Новая газета 

26 мая 2015 года
Москва

Можно сказать, что уже приехали… 
За окном царствовала поздняя, зрелая весна, чахлые, стоящие на болотине березовые леса, грузовые станции и россыпь коттеджных поселков сменила орда многоэтажек, перроны пригородных станций электричек, ставших теперь городскими, заросли разномастных, обшарпанных гаражей, построенных еще в советское время и которые все никак не снесут. До Казанского было еще полчаса, народ доедал припасенную в дорогу снедь, собирал и сдавал постельное, озабоченно смотрел на часы. Из радиоприемника лилась громкая танцевальная музыка, которая хорошо помогает отвлечься и хоть ненадолго не думать. Просто окунуться на время в бессмысленный ритм мелодии. 
Не люблю ездить в купе. 
На самом деле безопасность, которую вроде как создает стенка, отгораживающая твое личное пространство от вагонного коридора, довольно иллюзорная. Все двери отпираются одним и тем же универсальным ключом, изготовить который даже в самых примитивных условиях – плевое дело. А можно даже и без него, если у вас, к примеру, старый, советского образца напильник. Или подходящий нож. Вариантов существует множество, при случае могу показать. Еще хуже с СВ, там можно проникнуть со стороны санузла. И вот в этом случае стенка станет уже крышкой вашего гроба. Видели, как выглядит человек, которому отрезали язык и выкололи глаза? И лучше не видеть. А еще лучше – не попадаться… 
Лучшая защита – постоянное присутствие людей. В плацкартном, самом дешевом вагоне, куда всегда есть билеты. Людей, которые ходят в туалет, к бойлеру за горячей водой, посмотреть расписание, покурить в тамбуре или спросить о чем-то проводницу, перекинуться в картишки. Кто-то пьет пиво и лузгает семечки, кто-то читает газету с описанием причин очередного провала российской сборной по футболу, кто-то играет на своем мобильнике. Пятьдесят с лишним человек, у каждого – свои потребности, свое время, кто-то жаворонок, кто-то сова, кому-то надо покурить или отлить ночью. Это и есть лучшая твоя защита, десятки глаз вокруг. Нужно просто быть таким же, как все. Так же выходить покурить и потрепаться в тамбуре, угостить соседа курицей, улыбнуться шалящему ребенку. Тогда ты, скорее всего, останешься жив. 
Напротив меня – мама с двумя дочками, одной одиннадцать, другой семь. Младшая ходит в СДЮШОР по художественной гимнастике, даже ездит куда-то на соревнования за границу. Старшая в одиннадцать уже готовая хулиганка, но при этом отлично умеет подлизываться к матери. И ко всему жаворонок… голосистый, с самого утра мне спать не давала. Едут в Москву, занятия в школе уже закончились. Отец работает в Москве, а семья пока что живет в провинции. 
Это – будущее моей страны. Моего народа… 
У меня нет каких-то красивых слов, припасенных на этот случай, и я давно уже ни во что не верю. Смысла верить нет вообще, просто когда наступает разочарование – это даже не больно. Это мерзко. Но каждое действие должно иметь причину, и мои действия – каждое из них – тоже имеют свой мотив и свою причину. Причины – сейчас сидят передо мной, одна мотает ногой, а другой мать дала шлепка, чтобы не вертелась и пытается застегнуть легкую куртку. Просто если я не буду делать то, что я делаю, будущего у них нет. 
Страшно, да? Будущего – нет. Когда-нибудь задумывались над действительным смыслом этих слов. А вы задумайтесь. Осознайте, что будущего и в самом деле может не быть. Вот кто-то примет решение – и вы больше никогда не встанете, не почистите зубы, не пойдете на остановку, не сядете в маршрутку, не… Не – вот и все, что для вас останется… 
Покончив с одеванием, женщина напротив начала стаскивать сумку с третьей полки. Интересно… что там такое может быть? Я придержал одной рукой, иначе бы упала… 
– Спасибо… поможете? 
Я улыбнулся. 
– Конечно. 
Я такой же, как и все. Человек ниоткуда, без видимых примет, в неяркой одежде. Сейчас даже не очень загорелый. Со мной лишь спортивная сумка с минимумом вещей, которые к тому же я купил в магазинах недалеко от вокзала. Все новое. Конечно же я помогу. Женщины и дети – это то, ради чего нам еще стоит жить… 
За окном плыл серый бетон моста, наверху – бесконечный поток машин выплескивался с моста на набережную. Почти приехали… 

Женщину конечно же не встречали. Глава семейства занят на работе, времени, чтобы встретить семью, нет. Я донес вещи до стоянки такси и повернул назад, ко входу в тоннель, ведущий на «Комсомольскую»… 
Много людей… 
Для меня это признак опасности – скопление людей, ничего не могу с собой поделать. Нет, я, конечно, ничем не выдаю своего состояния – но в метро мне всегда не по себе. Потом, может быть, расскажу, почему так. А может, и не расскажу, это как дальше дело пойдет. Я вообще не очень словоохотливый человек, молчуном был всегда, а при психологическом тестировании у меня обнаружили пассивно-агрессивный тип личности, идеальный для того, чем я занимаюсь. Тем не менее при необходимости я могу быть очень общительным. Это если нужно кого-то разговорить, отвлечь внимание или к кому-то подобраться. Но так я молчун, а с вами сейчас разговариваю… ну, скажем, для тренировки. 
К тому же вы должны понимать, что, возможно, я вам просто лгу. Это не потому, что я такой плохой или вы мне не нравитесь, вовсе нет. Просто ложь – неотъемлемая часть моей нынешней профессии и моего существования. Они тоже много лгут, еще больше чем я. 
В газетном киоске, прислоненном к облицованному мрамором столбу, я покупаю «Московский комсомолец» и очень удобную карту московского метрополитена размером с небольшой блокнот. Газету я сворачиваю и сую под мышку, а карту внимательно изучаю, стоя в очереди за транспортной картой. Вообще-то я знаю все станции московского метро, помню наизусть их входы, выходы, переходы, количество эскалаторов, нормальную и пиковую вместимость станций, расположение служебных помещений и даже кое-что из того, о чем я не имею права говорить. Например, на каких конкретно станциях замаскированные выходы из служебных помещений метро идут на поверхность или на объекты подземной Москвы, большей частью законсервированные. Но я не хочу, чтобы кто-то подозревал во мне знатока московского метрополитена, и потому, стоя в очереди, я читаю карту и посматриваю на название станции, словно пытаясь понять, где это я оказался. Если ты знаешь – показывай, что не знаешь, если ты силен – показывай, что ты слаб. Самое главное, не разыгрывать из себя супермена и всегда делать все, что нужно, не пропуская ни единой мелочи. Внимание к мелочам сохраняет жизнь… 
– Пять, пожалуйста… 
В отполированную до зеркального блеска чашечку падает карта, только что запрограммированная. Пять поездок, тридцать восемь рублей за одну, на три рубля подорожало. Думаю, этого хватит. Кстати, тридцать восемь – мой возраст, но это ничего не значит. Я не верю в приметы. 
Ожидая метропоезда, я смотрю на голубей, важно сидящих на люстре, и пытаюсь понять, чем же они здесь питаются? Объедками? Или для того, чтобы покормиться – они вылетают на улицу к ближайшей мусорке? Умные птицы. 
Станцию назначения я вам, конечно, не назову. Да, мы с вами разговариваем, но позвольте оставить тайное тайным. В конце концов, организовать конспиративную квартиру не так-то просто, особенно с учетом московских цен на недвижимость, а организовать полноценную рабочую точку еще сложнее. Так что давайте будем относиться с уважением к чужому труду. 
Скажу только, что если десять лет назад это место было еще тихим, только что стихийный рынок, где бабульки торговали – то сейчас тут разве что не вавилонское столпотворение. На том месте, где был небольшой скверик с березками, кто-то построил торговый центр на пять этажей, причем размерами точь-в-точь с этот самый скверик. Буквально один в один, в одном месте даже бордюр сохранился. Да, вон торчит… машина отъехала. Вот только места для того, чтобы ставить машины, этот человек не отвел, и теперь здесь постоянно действующая пробка. Машины оставляют во дворах, выезд на набережную Москвы-реки постоянно загроможден, и никакая парковочная полиция не помогает. Ну надо же людям оставлять машины где-то, в самом деле! Они и оставляют. А чтобы не оштрафовали – подсовывают под ветровое стекло фальшивую квитанцию о штрафе, распечатанную на цветном принтере. Мол, нас уже оштрафовали. 
Вот этим мне и нравится русский народ. Когда говорят, захлебываясь слюной, что русский народ семьдесят лет был под большевистским ярмом, я только криво усмехаюсь. Мой дед, например, в самый разгар, так сказать, советской власти жил в деревне в паре сотен километров от Москвы и занимался там бизнесом. Да, да, именно бизнесом, вы не ослышались, причем дело происходило в сорок седьмом году прошлого века. Он купил деревообрабатывающий станок, выполнял всякие работы по дереву, начиная от рукояток для инструмента и заканчивая деревянными наличниками, которые пользовались спросом даже в такие нелегкие времена. Когда приходили какие-то проверки, он прятал станок в сарае под сеном, да и проверяли-то так, чтобы галочку поставить. В итоге от своего бизнеса он получал раза в два больше, чем получал в колхозе (где он тоже числился и кем-то работал), и вывел в люди двух своих дочерей. 
А татаро-монгольское иго? Двести лет под ярмом… хе-хе, вот только Казань-то теперь наша. Где еще вы можете найти подобный пример, когда колонизируемая страна силой захватила колонизаторов? 
А вы говорите – революция, коллективизация… Да, было. Все равно что эпилептические припадки, быстро сошедшие на нет. Россией – равно как и русскими – невозможно управлять. Внутренне русские люди более свободны, чем любые другие народы, тем более такие крупные. Россией никогда по-настоящему никто не управлял, и когда власть подступала слишком близко – народ просто переселялся еще дальше… и таким образом добрался до Тихого и Северного Ледовитого океанов. Даже Сталин не смог сделать ничего, чтобы помешать моему деду заняться бизнесом. Ни-че-го. Была статья в уголовном кодексе о трех колосках, выходили правильные статьи в «Правде», на колхозных собраниях гневно осуждали рвачество вкупе с происками американской военщины в Корее. А мой дед тоже осуждал и занимался своими делами. И вы думаете, такой, как мой дед, он один такой? Да нет… 
Сталин… При Сталине был порядок. При Сталине все верили… 
Надоело слушать эту ерунду, в общем. 
Мы просто свободные люди в свободной стране. Власть мы не замечаем до тех пор, пока можно не замечать. 
Напротив выхода со станции метро в пристрое к старому, еще советской постройки дому есть аптека, витрины ломятся от новомодных препаратов. Я захожу туда, но только для того, чтобы купить леденцы от кашля. Выбираю придирчиво, спрашиваю продавца. Это просто привычка путать следы. Давать ложные, чтобы скрыть настоящий… 
Купив леденцы, выхожу на улицу. Пробираюсь среди машин, стоящих, отъезжающих, ищущих стоянку, яростно сигналящих. Выбираюсь на тротуар, медленно бреду мимо длинного ряда разноцветных машин. Пожалуй, хватит болтать, вон вход в бизнес-центр, а там и секьюрити стоит… 

Молодой, от тридцати до сорока, причем ближе к тридцати человек в костюме от Хендерсон, носимом с подчеркнутой небрежностью, сосредоточенно серфил в Интернете. Нужное никак не попадалось…
– Ага, вот…
Щелчок мышкой. Но вместо желаемого ролика появился скан письма. Заверенного печатью с гербом. Министерство внутренних дел России, центр по противодействию экстремизму. Данный ресурс находится в федеральном списке экстремистских материалов, доступ к нему закрыт на основании решения суда РФ.
– Твою мать…
Выругавшись, человек продолжил поиск.
– Скачал бы… – бросил тот, кто сидел напротив…
Ничего не ответив, человек в костюме от Хендерсон продолжил сражаться с Интернетом, перебирая один за другим знакомые форумы в поисках ссылки на зарубежный интернет-сервер. Форум в отличие от обычного сайта поисковыми ресурсами не прочесывается, поэтому и вычистить из него информацию крайне сложно. А такие ролики, как этот, распространяются подобно лесному пожару…
– Ага, вот… Скачивать еще это дерьмо…
На самом деле Сергей глубоко неправ. Он ненавидит их – в то время как их надо любить. Он отрицает их – в то время как их надо понимать. Наконец, он борется с ними, в то время как их надо уничтожать. 
И именно поэтому я веду свою работу несколько по-другому. Я учу языки и несколько раз летал на Восток как турист, чтобы понять, откуда на нас надвигается эта зараза. Я умею совершать намаз, вести богословские споры и знаю различия между салафитской и матуридистской акыдами. Я зарегистрирован на множестве ваххабитских сайтов, и там меня воспринимают как своего – еще одного брата, который живет посреди неверных и опасается пока вести настоящий джихад меча – но понемногу жертвует на нужды афганских талибов и сомалийских милиционеров Аль-Шабаба. Именно поэтому работать на улице придется мне, а не Сергею. Хотя Сергей тоже полезный член общества, хотя бы тем, что понимает необходимость действовать прямо сейчас и вносит свой вклад, каким бы он ни был. Этот вклад мал, но мы сейчас в таком состоянии, что никакая помощь не лишняя… 
– Вот. Глянь…

Комната. Небольшая, по минимуму обставленная, однотонные, белого цвета обои, мебели тоже по минимуму. Типичная комната для сдачи отпускникам.
Девушка перед монитором. Распущенные волосы, жесткие как камни глаза, взгляд прямо в веб-камеру ноутбука. Не чеченка, не дагестанка – у них очень белая кожа, они очень плохо загорают даже на сильном солнце. Русская…
– Уас-салам алейкум, братья и сестры мои. Меня зовут Мариам, хотя это не имя, данное мне при рождении. У меня мало времени, потому что я сейчас умру на пути Аллаха. 
Я веду эту передачу из русистского города Сочи. В соседнем доме русисты сейчас убивают моего супруга и других воинов Аллаха. Мы приехали в Имарат Кавказ для того, чтобы обрести счастье вдвоем, но русисты нашли нас. Я знаю, что женщина не может вести джихад, но я не хочу жить, если моего супруга убьют и закопают как собаку. Я делаю это, чтобы воссоединиться с ним на небесах, с ним и с нашим ребенком. 
Где-то на заднем плане раздается хлопок, кажется, даже сдвоенный хлопок, изображение чуть вздрагивает.
– …Я ни о чем не жалею, только боюсь того, что Аллах накажет меня за то, что я скрыла от супруга то, что Аллах сотворил в моей утробе. Я собиралась сказать ему сегодня, но не успела… 
Еще один хлопок…
– … Я проклинаю всех матерей русистов за то, что они выродили своих шакалов, пусть они после смерти сгорят в огненном рве за то, что мучили и убивали мусульман. Я знаю, что моя шахада ничего не изменит, но я верю в то, что когда-нибудь наступит время, когда русистов не станет, и все будут жить здесь в Единой вере… 
Девушка внезапно поворачивает голову, смотрит куда-то влево. Потом кричит по-русски «Сейчас, сейчас!». Снова поворачивается к камере.
– … времени нет, я должна идти. Сражайтесь на пути Аллаха. И рано или поздно русисты отступятся от нас. Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! 
Изображение обрывается. Заставка – зеленый флаг с волком, карта Кавказа, бегущая строка. Текст: Имарат Кавказ. Двадцать второго раджаба одна тысяча четыреста тридцать шестого года хиджры. Четырнадцатый год исламского сопротивления…
Чего и следовало ожидать.
– Сочи?
– Он самый.
– Установили?
– Да. Яршанская Полина Владимировна, девяностого года. Гэ Уфа, русская, мать твою…
Я только пожал плечами. Такого следовало ожидать. Особенно от бабы… эти твари, для них высшим пилотажем является женить на себе какую-нибудь дуру, а потом уговорить ее стать шахидкой. Как показывает практика, эта дура не обязательно должна быть чеченка. В одиннадцатом, кажется, пакистанские солдаты грохнули на посту русскую, пытавшуюся куда-то пройти. Место рождения – город Североморск, русская, до какого-то времени чатилась в «Одноклассниках», потом написала, что ее все достало, и пропала. Чтобы всплыть в виде трупа на пакистанском блокпосту через полтора года. Русская блогосфера этот инцидент как-то замолчала, а напрасно. Потому что это намного интереснее, спит наша прославленная фигуристка с президентом или не спит.
– … сказала, что на поезд опаздывает, надо вещи собрать. Ей поверили, пропустили в сопровождении, с ней командир оцепления пошел. Она – заперлась в квартире, сделала эту запись, потом взяла ПМ, сумку с семью килограммами в тротиловом эквиваленте. Менту – пулю в лицо, вымелась на улицу, рванула к штабу. Остановить не успели. А там губер местный… и много кто еще… В мясо, в общем…
Теперь я понимаю, зачем привлекли к этому делу и меня. У нас ведь правовое государство, демократия. И таким, как я, в нем не место. Но есть одно большое «но». Все животные равны – но некоторые из них равнее, как сказал Джордж Оруэлл. В погибшем губере все и дело. Если бы не он, так бы и ковырялись по тихой. Но вот убийство одного из своих система не простит никогда. И действия ее в этом случае будут предельно эффективными. 
Нет, я не противник существующей власти – хотя и сторонником ее меня назвать трудно. Я прекрасно понимаю все проблемы, которые есть и которые не решаются. Но я – хоть убей – не могу понять, как их будет решать «гражданское общество», наслаждающееся собственной моральной правотой и не замечающее врагов с детонатором от пояса шахида в кармане, подобравшихся совсем уже близко… 
Чтобы решить проблему Кавказа, тут даже не товарищ Сталин, тут товарищ Ермолов нужен. Который применил к горцам их же принцип коллективной ответственности. Как бабы в роддоме вполне могут отвечать за действия русской армии в Чечне – так и жители чеченского села вполне могут отвечать за действия отмороженного ублюдка, которого они породили и вырастили. Как только мы это поймем, мы сможем за пару лет подавить сопротивление на Кавказе. 
– И что?
– Что-что… Всех на уши поставили, короче. Сверху требуют результатов, если не дадим – разгонят всех, нах…
Ну, песенка это стара. Конечно, все на местах своих останутся. Только занести придется. Каждое ЧП – повод для сбора дани.
– Короче…
Эх, Серега… Это кто же тебя НЛП-то учил, а? Не кривлялся бы, право… 
– На нашу долю выпали, как всегда, деньги. Хаты эти не сняты были, а куплены, причем на довольно длительное время. Деньги прошли через Москву. Вот ими и надо заняться…
На стол ложится пакет.
– Хата в Кузьминках, приличная, машина. Все данные на флешке. Сотри потом.
– Ксивы?
– Как положено. Одна на подмосковный УГРО, другая на ФСКН.
– Да меня МУР затопчет.
Вопрос даже не в том, что не поверят. А в том, что получится – я, подмосковный мент, топчу чужую поляну. А такое не прощают…
Я медленно перебираю документы. Звякает телефон, Серега хватает трубу, рявкает, что занят. Ему можно посочувствовать – он одновременно и оперцентр целиком держит, и рулит фирмой по оптовой торговле спиртным и продуктами питания.
– Не затопчет. Я тебе человека дам.
– Чего?!
Серега пытается сделать строгое лицо. Получается.
– Человека, говорю.
– Пошел нах…
– Какого черта? Ты хоть представляешь, что в городе делается?
– Я работаю один. Так было и так будет. Точка.
– Не гони волну. В городе Поиск действует и хрен знает что еще. Ты один не пройдешь, с какими угодно ксивами.
– А он пройдет?
– Он пройдет, – терпеливо поясняет Серега, – он московский мент. Реально. Ворон ворону глаз не выклюет.
– Но из гнезда выкинет.
– Короче, ты меня подставить, что ли, хочешь? Он реальный мент. У него реальная ксива, тачка с непроверяйкой. Он через какие угодно кордоны пройдет. У него изъятыши есть, ими воспользуетесь. Конкретный парень, в общем.
– Ты прекрасно знаешь, что любой может предать.
– Он не предаст. У него личные счеты. Серьезные, не менее серьезные, чем у нас с тобой. Конкретный парень.
Ладно, что ли?
– Где он?
Серега подошел к окну, отодвинул штору.
– Вон «Форд», видишь?
– Патрульный, что ли?
– Он самый.
Если вдуматься – не так уж и плохо.
– Как он меня знает?
– Никак. Представишься сам, как считаешь нужным. Твоя тачка вон стоит. Темно-зеленая.
– В такую жару. Спасибо, барин. Благодарствую…
Я направляюсь к двери.
– Эй!
Серега бросает мне карточку.
– Три три пять ноль. Там аванс. И на расходы. Как обычно, в общем.
Я прячу карточку в карман…

Пацан мне понравился. До тридцати, нагловатый. Форма хорошо сидит. Эдакий бравый солдат Швейк – на войне о солдате многое можно узнать по форме. Если ходит как чушка, сапоги не чистит, ватник весь в г…е – значит, человек уже конченый. Его любая пуля походя приберет. Если же следит за собой, не опустился – значит, мы еще повоюем…
Этот за собой следил.
– Ваня.
Я молча сел в машину. Ваня, поколебавшись, последовал за мной.
– Э… а тебя…
– Шамиль. Басаевы мы…
На самом деле так меня часто называют. Шамиль Басаев – и цифровой код. А какой – не скажу. Под этим ником я на джихадистских сайтах сижу. Кое-кого из интернет-собеседников, думающих, что в Инете может трепать языком о чем попало, я уже убил. Доберусь и до остальных. Всему свое время… 
Эти тварьки думают, что могут объявить джихад моей стране и мне. Но никто почему-то не предполагает, что я могу объявить джихад им. А напрасно… 
Парень скорчил рожу типа «лицо, как то, чем садятся на крыльцо» – на что мне совершеннейшим образом наплевать.
– Петром можешь называть. Гони на Восток, к кольцевой. Где встать – покажу…

Встали около станции электрички, которая теперь в черте непомерно разросшегося города-героя Москвы. Все как на обычной московской окраине. Стоянка маршруток. Автобусное кольцо. Бабки цветами и всякой мелочью торгуют. Электрички ходят. Это место мне знакомо, вон там вон был колхозный рынок, а теперь там – мега-маркет. Молл, как его обычно называют. И встать бывает негде.
– Вон там вставай. Жди меня.
– Долго ждать-то?
– Пока не вернусь…
Вышел, осмотрелся. Ничего, чисто…
Зашел за молл – воняет. Перелез через забор – он шумопоглощающий. Присмотрелся, прислушался – никто за мной не идет. Это хорошо. Не совсем дурак, значит…
Прислушался – электричка не идет, скатился, перебежал пути. Влез на скат, там еще один забор. Перелез, еще раз посмотрел – никого. Это хорошо…
Пять минут быстрым шагом – грохочет МКАД. Достал сотик, набрал номер.
– Але… Да, Петр это. Ага. Да… тут… Вон тут сервис «Скани», дальше фордовский автосалон, тут еще большой плакат такой. Банк ВТБ. Ага, жду…
Инструменты можно доставить в Москву самыми разными путями. Я предпочитаю простой – договорился с одним местным бизнером, другом детства, он регулярно фуры в Москву отправляет. Водиле тоже не в грех – захватить с собой. На дороге уже давно никто ничего не проверяет, были бы бабки…
Просто так стоять на дороге нельзя, последствия самые неблагоприятные, от вылетевшего из-под колес камня до остановившейся полицейской машины. Поэтому я перемещаюсь ближе к салону по продаже грузовых машин. Там рядом заправка и кафе, в нем я покупаю несколько сникерсов, на всякий случай. Жрать сникерсы – это у меня с давних времен привычка такая. Да и не только у меня…. В те времена, когда я служил начальником делопроизводства в части – в Чечне весь лес был засыпан обертками от сникерсов. Сейчас этого уже нет, идти в лес мало кто хочет. Зачем, если и без этого хапать можно?
Через двадцать минут вижу остановившийся неподалеку запыленный МАН, но к нему не спешу. Высматриваю пару минут, потом набираю номер.
– Пятьсот тридцатый – ты?
– Ага. Братан, ты бы поспешил, тут стоять нельзя.
Да, наверное, надо поспешить. Все чисто. А если и не чисто – ксива отобьет у любопытных желание соваться в чужие дела… даже если это будут менты… точнее, понты, если по-новому называть. Это раньше всем до всего было дело. А сейчас каждый кушает свой кусок и озабочен только тем, чтобы его не вырвали из рук…
Добегаю до машины.
– Здорово…
– Здорово… – водила, крепкий, лысоватый дядя, начинавший на автобазе на «КамАЗе», а сейчас катающийся на своем МАНе, выбрасывает тяжеленный черный мешок с ручками из плотного материала, – деньги, что ли, везешь?
– Почему так думаешь?
– А вон – пломба.
– Глазастый.
– Кстати, про деньги…
Пятитысячная купюра переходит из рук в руки. Новенькая, хрустящая – вознаграждение хорошему человеку за труды. Одно из непререкаемых правил, аксиом жизни для такой жизни, как у меня: все и всегда, кто работает с тобой, должны быть довольны. Твоя жизнь, твое существование зависит от таких вот маленьких, неприметных в жизни людей, как этот водила. Вознагради их, сделай их довольными – и тебе зачтется в жизни. Спешите делать добро тем, кому не можешь сделать зло, в общем.
Это не мои мысли, кстати. В средневековой Японии ниндзя, наемные убийцы-лазутчики – никогда не соглашались убить простолюдина, они всегда убивали только самураев и аристократов. От этого низкие люди, испытывавшие к своим самураям и аристократам далеко не добрые чувства, позволяли ниндзя скрываться среди них и никогда не выдавали их погоне.
– Рахмат…
Водила почесал в голове:
– Ну, спасибо. Удачи, мужик…
Теперь надо идти обратно. Мешок тяжеленный, кстати, а его еще через два забора перебрасывать, того и гляди, скатишься под электричку. Но я никогда в своей жизни не срезаю углы и ничего не упрощаю. То, что должно быть сделано – должно быть сделано…

Инструменты для работы у меня свои. Можно, конечно, использовать изъятыши, мы так и будем делать, потому что свое оружие, надежное, проверенное, – это на крайний случай. Но свое тоже должно быть, потому что случиться может всякое. Я не сомневаюсь ни в силе врага, ни в его решимости, ни в его возможностях. Их много, они сплочены, они готовы броситься на помощь друг другу, подобно тому как на лай одной собаки бросается вся стая. Многие из них действительно верят – и не только верят, но и готовы многим жертвовать ради своей веры, в том числе жизнью. Но для меня это значит только то, что надо быть осторожнее.
С собой я захватил два ствола. Гладкий и нарез, оба легальные, но куплены на другого человека. На документы другого человека. Вдобавок на карабине нет кримметки – извращения нашего идиотского законодательства. Это карабин Zbroyar Z15 с тяжелым стволом длиной четырнадцать с половиной дюймов. Украинский – но сделан хорошо, особенно ствол – его делают на том же оборудовании и из тех же материалов, что и стволы снайперских винтовок. Еще хорошо то, что к этому карабину у меня есть глушитель и спецпатроны. Глушитель я заказал по Интернету, а где именно – не скажу, скажу только, что сделать это проще, чем кажется, а поток международных отправлений через службы быстрой доставки такой, что никто ничего не проверяет, так же я заказал незаконные с российской точки зрения магазины на тридцать и на сорок патронов. Спецпатроны у меня те же самые, какие американский спецназ использует в Афганистане. Nosler 77gr HPBT, они же Мк 262 mod 0 в армейской классификации. Когда американцы выяснили, что стандартный патрон 62 грана в условиях Афганистана никуда не годен, оружейники спецназа просто пошли в оружейный магазин и подобрали из нескольких сотен вариантов то, что нужно для себя – уже готовое, проверенное стрельбищами решение. Двое американских спецназовцев в горах, используя свои карабины с этими патронами, за один день ликвидировали семьдесят восемь боевиков, стреляя на дальность до семисот метров, в то время как наши орлы использовали автомат на дальности до ста пятидесяти метров, а снайперскую винтовку – не больше чем на триста. Есть исключения, конечно, были и есть сейчас – но они лишь подтверждают правила. Дорогим нашим разрешителям, фактически запретившим нарез, разрушившим систему тиров и запретившим оборот армейского 5,45 патрона в качестве гражданского, следует дать орден сутулого с закруткой на спине за идиотизм. Особенно опасный, когда война на пороге…
Еще у меня есть к этому карабину прицел ACOG 4Х, который мне совершенно необходимо спасти, даже если придется бросать винтовку. Кто знает цены на эти прицелы, меня поймет.
Гладкий ствол у меня почти что обычный – короткий, «ноль третий» «Вепрь». Для ближнего боя самое то, ксюха нервно курит в сторонке. Попробуйте остановить машину, стреляя из обычного пехотного автомата? А из этой штуки запросто. Покрышку – с первого в клочья, движок – в хлам, все, что в салоне, – в мясо. И прятать относительно легко – коротыш…
На путях едва не вывихнул ногу. Но от электрички увернулся. Иван остался на месте, правда, обе двери открыл и дымит как паровоз. Идиот…
Я забросил мешок назад.
– Двигаем. Карьер знаешь какой-нибудь?

– Дыхание ровное. Спусковой крючок не дергаешь. Не дергаешь, говорю, движение ровное и прямое. Три выстрела и сброс. В исходное положение. Все понял?
– Ага.
– По сигналу. Три – два…
На счет два я выстрелил в воздух из ружья – то еще ощущение, особенно если наушников нет. В итоге то, чего и следовало ожидать. Два из трех – в молоко.
– Ты чо…
Твою мать… 
– Через плечо. Поменяемся местами? Можешь даже не считать.
– Давай.
Выстрел, еще один. Звон в ушах, как от контузии – Иван постарался, обида все-таки гложет. Приклад в плечо – раз, два, три. Готово. В хлам – бутылки пустые, я имею в виду. Американский карабин – отдача у него чуть побольше спортивной винтовки, ребенок справится. Для трехсот метров – результат навскидку зашибись просто, такой не каждый винтовочник покажет, даже из положения лежа. Учитесь стрелять, Господа, учитесь добровольно – пока жизнь не заставила.
Эх, Николай Иванович, Николай Иванович… На таких офицерах, как вы, русская армия еще и держится. Без вашего «полигона», как вы его называли, без ваших занятий – всех бы и положили, на хрен…
– Ладно, хватит. Пошли, твое пристреляем.
– Там патронов мало.
– Все равно.
Вывод я уже сделал. Иван будет мне обузой, работать придется в основном в одиночку. Хорошо в нем только то, что он представитель органов правопорядка. А в бою – мясо…

Информация к размышлению

Документ подлинный

АсСаляму аляйкум уа рахмату Лляхи уа баракятуху! Всем Муахидам братья у меня такая просьба называйте город (кизляр) Мухаммад кала в память о брате Мухаммаде который стал иншаАЛЛАХ шахидам с братам Усамой иншаАЛЛАХ шахидам кадиям города (кизляра) Мухаммад калы. Название города Мухаммад кала лудше чем (кизляр) да и многих кяфирав муртадав и мунафикав это заденет! Братья Муахидун люблю вас в Аллахи Свят Он и Велик! Да воздаст вам Аллах Свят Он и Велик благом! АсСаляму аляйкум уа рахмату Ллахи уа баракятуху! О Аллах о Господь наш о все Слышаший о все Могущий налажи бельмо на глаза и заткни уши кяфиров муртадов мушриков и мунафиков когда муджахиды передвигаются объщаются отдыхают совершают переходы и совершают ‘амалы на Твоем пути и когда возвращаются с ‘амалав. О Господь наш о миласть Друющий даруй муджахидам понемание среди народа даруй им потдержку народа даруй им средство к ведению джихада приумнож ихнию веру ихнию убежденность ихнию волю ихнию силу и ихнее здаровье скрой их от глаз врага сохрани их о Уберигающий убериги их от фитны и от паказухи о Господь наш накарми и напои их лудшим чем то что есть у нас одень их и обуй их лудшим чем то что есть у нас приюти их и сохрани их обогрей их и согрей их и даруй им как можно больше мишений в лице кяфиров муртадов мушриков и мунафиков и награди их за каждую такую мишень степенью в раю награди их фирдаусам! О Господь наш даруй семьям шахидов семьям муджахедав и самим муджахедам рискъ и удел от Тебя в достатке! О Уберегающий убереги муджахедов от плена и тяжолых ранений и освободи тех кто в плену и избавь их от издевательств и пыток а тех кто небыл не ранен не пленен надели терпением, умом, хитростью, мудростью, изащеренностью, дерзостью, хладнокровием, смекалкой, сноровкой, изобретательностью, бдительностью, чуткостью, моральной и физической выносливостью, ловкостью, меткостью, точностью, стойкостью, и решительностью и умением разлечать истину от лжи и приумнож ихние знание. О милость Дарующий даруй нам милость Твою даруй нам скорую или победу шахаду! Амин! Амин! Амин! И Хвала Тебе Господи Хвала Тебе чтобы не случилось! 
Guraba info 

Прошлое
Лето 2006 года
Москва

– Дэвушка, дэвушка…
– Отвали…
Нет, не отвалит. Реально не отвалит.
– Зачэм плохо гаварыш? Тэбя за полцены отвезу.
– Это за сколько?
– Сотка.
Ни х… себе. Это получается, полная цена – двести? Совсем охамели… 
Алена, красивая, длинноногая, загорелая блондинка, только вернувшаяся из Сочи, посмотрела на самозваного таксиста. Глаза такие… жадные-жадные. А в багажнике наверняка сородич. Они по очереди водят – один спит в багажнике, другой за рулем. Завезут куда макар телят не гонял – и попользуют, хорошо если не убьют. Нет, Равшан, дур нема…
– Свали. А то ментов позову.
– Вах, зачем плохо говоришь…
Но свалил. Сейчас закон какой-то московский сделали, таксистам без регистрации нельзя. Конечно, можно – но надо платить. А если гражданка обращается с жалобой на такого вот «самодеятельного таксиста» – это повод содрать дополнительную плату.
Мимо лавиной повалила толпа, Алену оттеснили к киоску с прессой. Кого-то встречали. То ли футболиста (сорок матчей и все мимо), то ли певчину какого-то. Рейс на Сочи – постоянно какие-то знаменитости…
Людям отдохнуть не дают.
Удерживаясь за край киоска, чтобы не снесли, она достала мобилу. Таких у нее было три, точнее – одна на две симки и еще одна. Первая мобила – ее номер, она давала всем подряд, но никогда на звонки не отвечала. Просто смотрела, кто звонит, и перезванивала. Второй номер – для работы, для рабочих моментов. Третий номер – личный, только Пашик знает, две подруги и мама. Вот на этой третьей мобиле она и набирала номер…
Краем глаза она заметила заголовки газет. Убит Шамиль Басаев. Цена на нефть вплотную приблизилась к ста долларам за баррель. Алла Пугачева…
Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети… 
Вот подонок!
Она набрала еще раз.
Sorry, the mobile phone is switched off or out of the coverage…
Нет, ну какой же подонок. Обещал встретить, козел, теперь она стоит тут, груженная, как мул. Наверное, все-таки она зря переехала к нему, рано…
Попробовала еще раз…
Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети… 
– Газетку не хотите?
– Нет! – огрызнулась Алена и побрела на выход, высматривать таксиста. Русского, если такой найдется…

Таксист обошелся в две с половиной сотни…
Глядя на раскручивающуюся перед ней ленту дороги, на бессмысленные рекламные плакаты, Алена чуть не заплакала. Почему все так скверно? Ну почему…
Она родилась в семье, где отец был всем – надежей и опорой, как говорится. Один раз он сам не мог заехать за мамой, но нашел таксиста и дал ему пятьдесят рублей, по тем временам громадные деньги. А теперь…
Нового бойфренда звали Паша, Пашик. Из хорошей семьи, учился в МГИМО, теперь проходит практику в Администрации Президента. Ездит на «Форд Фокусе», но это потому, что выделяться нельзя, как он говорил – там с этим строго. С ним было не так весело клубиться, как с Даниилом, ее предыдущим бойфрендом – зато Даниил как был диджеем, так им и останется на всю жизнь. А ей уже пора и о семье подумать…
И все-таки ей было так обидно, как будто пощечину с размаху закатили. Или плюнули в лицо. В конце концов хоть бы позвонить мог, предупредить, что не придет, не сможет. Она бы не нервничала, нашла бы сразу такси…
Что же за мужики такие…
Она набрала еще один номер – номер своей утирки. Нат, Натали, Натаха – ее подруга с давних времен, еще когда они в одном подъезде жили. Никому другому она так душу не открывала – плюнут. Собственно говоря, она их и познакомила…
– Нат…
– Але… Ты чего, подруга…
– Я, короче, прилетела. Вот.
– Ну и чо? Налево сходила?
– Да какое там. И направо не получается.
– Не встретил, что ли? – моментально просекла Нат.
– Ну… вообще да.
Подруга помолчала – и Алена поняла, что дело неладно.
– Что. Говори?
– Тут, короче, дело такое…
– Да не тяни ты…
– У нас тут одна шалмовка работает. Палец в рот не клади, тварь кривоногая. Короче, она с твоим на Селигер ездила.
Алена не сразу даже смогла ответить…
– Ну, гад… – выдавила она.
– Да ты не переживай. Может, и не было ничего. Их по работе посылали. То, что эта тварь хохляцкая готова перед любым из трусов выпрыгнуть, еще ничего не значит…
– Ладно, спасибо.
– Да ты чего…
Алена положила трубку. Посмотрела на часы. Вот ведь гад. Если эта шалава там – она ей все… выступающие части тела пообрывает.

Домой она добралась в четвертом часу вечера. Пробки теперь везде, даже в час пик. Водила газанул и скрылся, словно разрезав пуповину и оставив ее один на один с этим проклятым миром…
Защипало в носу, но она сдержала себя. Ничего… еще посмотрим, кто кого.
Теперь, если бы выяснилось, что Пашик просто забыл ее встретить, она бы ему на шею кинулась…
Первым делом она перетащила чемоданы с дороги. Дверь на коде, не стащат – тем более тяжелые такие.
Осторожно, сняв туфли на платформе, чтобы не шуметь, она поднялась на третий этаж, где они снимали квартиру. Достала ключи.
Замок едва слышно щелкнул. Сукин сын…
Стараясь не шуметь, Алена шагнула в прихожую. Дверь не закрыла, чтобы замок не щелкнул. Прислушалась.
Из комнаты была слышна характерная возня, ритмичный скрип дивана. Вот ублюдок… козел… мразь… тварина…
Алена колебалась недолго – она должна была знать. Если этот козел ей изменяет, она должна видеть своими глазами…
Подкравшись, она решительно толкнула незапертую дверь.
– Ты…
И замерла в изумлении.
Разобранный диван, разбросанная по комнате одежда. Ее Пашик на диване, лицом к ней. За ним – Виктор Владиславович, красный от усердия, все еще продолжающий движения…
– Извините… – только и выговорила Алена.
Повернулась и бросилась прочь.

Уже дома с ней случилась истерика. Она сорвала с себя одежду, что-то при этом разорвав, и бросилась в ванную. Там включила горячую, почти что кипяток, встала под душ. Потом терла себя мочалкой и даже пемзой. Стараясь оттереть от себя грязь, которую никто, кроме нее, не видел. Ощущение того, что этот… касался ее, было просто омерзительным. Она чувствовала себя так, как будто ее вываляли в грязи.
Господи… какая мерзость. Какая мерзость…
Она услышала, как открывается дверь. Мать пришла с работы, начала сгружать покупки.
Она пришла в себя. Начисто вытерлась. Прошла в свою комнату, надела все чистое.
– Ален, ты куда?
– В университет, ма… Пока…
Мать только головой покачала. Что делает дочь – она уже давно представляла лишь в самых общих чертах. Оставалось надеяться, что ее кавалер… как его… Паша, по-моему, заставит ее образумиться. Такой приятный, вежливый молодой человек…

В машине – у нее была своя, подержанная «Хонда» – давясь горькой слюной, Алена снова набрала номер подруги. Та ответила почти сразу…
– Нат..
– Э, подружка… ты чего? – она сразу уловила неладное…
– Давай… в Нуле… сейчас…
– Хорошо. Я сейчас приеду…

В Нуле – новом, моднявом кабаке – было малолюдно, время еще детское. Официант молча поставил перед Аленой ее любимый мохито, как она заказывала.
– Водки, – сказала Алена, – чистой, без льда.
Халдей удивился, но водки принес. Она хлобыстнула залпом – не отпустило…
– Еще…
Когда она заказала третью – появилась Нат. Вся такая внезапная…
– Э… подруга, так нельзя. Ну-ка. Пошли давай… Пошли, кому говорю. Эй, кабинеты свободны?
Официант жестом показал – никого.
Нат буквально вырвала у нее бокал, оставила на столе. Силой затащила в кабинет, задернула занавесь.
– Ну-ка, рассказывай. Давай, давай. Он что – с этой б…ю хохляцкой с Селигера был? Ты их застукала?
– Хуже… – даваясь слезами, пробормотала Алена.
– Как – хуже…
– Его этот… его начальник… трахал…
Нат сделала большие глаза.
– Это как?
– Как женщину, понятно?! Этот… сначала меня…
Нат расхохоталась… Достала из сумочки «Вирджиния Слим», посмотрела – затем достала «Винстон». Явно было видно, что в «Винстон» – не совсем табак. Да и чувствовалось… даже не куря.
– Дернешь? Я-то думала…
– Господи… Он ко мне прикасался… спидоносец несчастный…
– Да брось. Может, оно и к лучшему…
– Чего?! – непонимающе уставилась на более опытную подругу Алена.
– Да того. Это сейчас везде. – Нат подпалила баш , по ограниченному пространству кабинета поплыл пряный запашок конопли. – Если бы он тебе с бабой изменял, было бы хуже намного. А так… значит, далеко пойдет.
– Это как?
– Как-как… – Нат протянула ганджубас: —  Будешь? Нет? Напрасно. Так вот. Там, – она сделала неопределенный жест вроде как в ту сторону, где был Кремль, – педиков полно. Без этого наверх не пробиться. Нет. Если ты, конечно, сынок чей-то или кто-то тебе по гроб жизни должен, или бабок немеряно, тогда да.
Нат наклонилась вперед.
– Соображай, подруга. Если этот твой… с замруководителя администрации, значит, годам к тридцати он как минимум начальником отдела будет. Если не выше… но это от соображалки зависит. А соображалка у него, судя по всему, работает…
– У него кое-что другое работает… – вяло ответила Алена и протянула руку за ганджубасом.
Нат цинично хохотнула.
– И это тоже. Но ты прикидываешь, какие у него теперь возможности. Депутатом… да кем угодно. А пять минут позора… на это плевать. Главное, чтобы с бабами не изменял. Е… да я тебе завидую, подруга.
Пряный дым плыл по кабинету.
– Хочешь, забирай. Я этого спидозника видеть больше не хочу. Мразь…
И Алена добавила еще несколько выражений, при которых московский извозчик начала двадцатого века покраснел бы от стыда. И ежу было ясно – все кончено.
– Короче, так, подруга. Будем лечить…
Нат решительно достала сотовый, набрала номер.
– Асланчик… – произнесла она тем заманивающим тоном, который заставляет мужчин делать разные глупости, – мы в Нуле сидим. Тот мальчик, который к нам прошлый раз подходил, – ты его телефон знаешь? Возьми с собой, а то тут девушка скучает. Ага. Пока-пока…
– Ты чего? – спросила Алена, вдыхая конопляный дым.
– Клин клином вышибают, – сказала Нат, которая всегда была дамой решительной, и даже замуж успела сходить, – сейчас Асланчик придет. У него такой друг есть… закачаешься.
Алена… как-то не хотела встречаться с кавказцем или даже просто посидеть в баре с кавказцем. Инстинкт предупреждал ее об опасности, предупреждал о том, что это чужие, не свои. Голос этого инстинкта было не заглушить даже коноплей, от которой в голове так красиво сталкивались и лопались разноцветные пузыри. Но еще сильнее была злость и обида. На себя, на него… на весь мир. Как бы получалось, что эта тварь педерастическая… это же что получается, это она его, как женщина, довела до такого, что ли?
– Чего…
Алена вдруг поняла, что последнюю мысль высказала вслух…
– Ты серьезно, что ли? – Нат засмеялась, забрала у нее ганджубас, чтобы последний хап сделать (остатки сладки). – Это жизнь сейчас такая. Кто кого может, тот того и имеет, это как посвящение. Ты думаешь, только нас как подстилок используют? А вот хрен им! Пусть сами расстилаются, козлы душные!
И Нат, непонятно кому, видимо стене, показала большой и наглый кукиш…
С треском отодвинулась в сторону занавесь…
– Мальчики…
Среднего роста нагловатый кавказец чуть отпихнул свою даму в сторону, по-хозяйски провел по ней рукой, что дама восприняла как должное…
– Асланчик…
Алена машинально подвинулась, но второй парень, выше первого, в черной рубашке – остался стоять как вкопанный.
– Э… Садись, брат…
Кавказец продолжал стоять, уставившись в пол. Алене вдруг почему-то стало неприятно смотреть на это. И как-то даже жалко этого парня… наверное, он такой стеснительный, потому что он такой большой. Большие люди всегда ощущают какую-то свою… неуместность, что ли. Несоразмерность с пространством.
– Садись… – мягко сказала она и показала на место рядом с собой.
Кавказец сел на краешек дивана. Он вообще не был похож на обычных кавказцев, жадных, нагловатых хозяев жизни, высматривающих, что еще может принадлежать им…
Аслан, уже открыто лапавший Нат, захохотал:
– Леча… – ты как неживой, вовсе…
Кавказец что-то резко сказал на своем языке…
– Ладно, как хочешь… – обиженно сказал Аслан, – тебе жить…

Аллаху Акбар… 
Аллаху Акбар… 
Бисмилльáhи-р-Рахмáни-р-Рахúм… 
Аль-Хамду ли-лльáhи Рабби-ль-’áлямúн… 
Ар-Раx’мáни-р-Рах’úм… 
Мблики Яуми-д-дúн… 
Сначала Алена не поняла, что это такое. Показалось, что работает радио, не выключенное с вечера, негромко так бубнит. Правда, слова незнакомые…
Она осторожно выбралась из-под одеяла. Пол был теплый, застеленный какими-то циновками. И пошла вперед.
Иййбкя на’буду уа иййáкя наста’úн… 
Иhдина-с-сырáта-ль-мустакúúм… 
Сырата-ллязúна ан’амта ‘аляйhим. Гайри-ль-магдэби ‘аляйhим уа ляд-дааааллúúúúúúн»… 
Квартира была очень странной.
Трехкомнатная, в хорошем районе Москвы, но здесь почти не было мебели. Совсем. В холле какие-то ящики и вешалка, как будто украденные откуда-то. В той комнате, где она… где они спали, лишь лежак на полу, большой, застеленный одеялами – и больше ничего. Ни шкафов с одеждой, ни компьютера, ни телефонного аппарата. Ничего. Очень странно. Других комнат она пока не видела, но предполагала, что и там то же самое…
Аллаху Акбар… 
Аллаху Акбар… 
Она замерла, глядя на своего нового бой-френда. Тот, голый по пояс, с голыми ногами, стоял на небольшом коврике в пустой комнате и с поклонами читал какую-то странную молитву. И новый день – разливаясь по полу, подобно растопленному куску масла на сковороде – полз ему навстречу…

Информация к размышлению

Документ подлинный

я присоединяюсь к этому и дуа и желаю всем этим кафирам, всем операм и ментам, кто стрелял в наших сыновей, этим судьям. особенно елене даудовой, чтобы Аллах переломал вам руки и ноги, чтобы вас возили в каталках по вашим кабинетам, чтобы эта Елена которая писала приговор невиновным мусульманам. Аллах ослепил и она слепая сидела перед монитором и падала в обмороки и билась головой об угол стола, если она не видела синяки мусульман. 
чтобы у нее отсохли руки и ее подмывали ее секретарши, которые ей помогали писать этот неправедный приговор. чтобы Аллах разбил ей лицо и поломал таз в аварии, но чтобы она осталась живой. чтобы за каждый день который она арестовала наших братьев и все они, тагуты и слуги ибилса, она пролежала в больнице, столько же лет, сколько они давали мусульманам, чтобы у них был рак 4 степени и их облучали и облучали. чтобы у них выпали волосы и болячки покрыли все тело. 
а потом чтобы их приволокли к мусульманам и они посмотрели им в лицо. и те сказали им, ну, что собаки, вы увидели, наказание в этом дунья от Аллаха? А на том свете будет хуже! админ 
пропустите ради Аллаха 
приклейте это на дверь ее кабинета, чтобы она прочитала. и допишите что дуа угнетенного принимается Аллахом немедленно. 
Guraba info 

Ночь на 28 мая 2015 года
Москва

Меня всегда удивляет, насколько обычные люди находятся в плену иллюзий и прошлого. Иногда становится даже обидно… 
Интересно, московские интеллектуалы, которые лайкают друг друга в Интернете и высказывают гениальные идеи типа отделения Кавказа, они хоть на минутку представляют себе, как это? Вот чисто технически – как это? Поставить стену? А сколько она будет стоить – считали? Большая такая, длинная стена, оборудованная самыми современными средствами слежения и сигнализации, с патрулями, облетами и всем прочим, что нужно для предотвращения несанкционированного проникновения. А что мешает тому же душку переплыть Каспий и потом пробраться в Россию через Казахстан? Или тоже стену поставим, уже на всей южной границе, а? 
Но самое интересное наступит тогда, когда вы зададите сами себе вопрос: а готовы ли мы отказаться от мигрантов и выдворить их из страны? Когда мы возмущенно голосим в Интернете по поводу очередной москвички, которую пустила по кругу дикая бригада таджикских строителей, или про московского мажора, которого поставили на нож отдыхающие в клубе сограждане с Кавказа, я могу задать один простой вопрос: а вы сами готовы обрядиться в робу и строить дома? Мести улицы дворником? Работать путейщиком в метро? Не готовы? А готовы ли вы вступиться за оного московского мажора в клубе – просто подойти и встать рядом с ним, когда его припрет? 
Тоже нет? 
Тогда вступлюсь я. Если потребуется. Но пока ничего такого не нужно. Московские мажоры знают свое место…
На квартиру в Кузьминках, которая ждала меня, я конечно же не поехал. Мало ли кто там мог побывать, кто знает эту квартиру и что в ней установлено. Я очень недоверчивый человек и никогда ни на кого не полагаюсь, кроме как на себя самого.
Вместо этого я снял квартиру в подмосковной Балашихе, просто несколько минут посидев в Интернете. Машину я нанял в прокате, принадлежащем одному из дилеров «Форд» – обычный, ничем не примечательный «Форд Фокус» универсал. Хорошо, что хоть можно стало цивилизованно арендовать машину, а то пришлось бы ехать на рынок и покупать какую-нибудь убитую вазовскую лайбу на несколько дней, чтобы потом бросить в подмосковном леске, как дело будет сделано.
Там, впереди, оглушительно грохочет и завывает музыка, и это в два часа ночи. Бывшая рабочая столовка неподалеку от ЗИЛа превратилась в клуб-ресторан, довольно приличный, хотя и с явными постсоветскими признаками, такими, как слишком громкая и назойливая музыка. Там сейчас веселится, тусуется человек, с которого я решил начать разматывать этот змеиный клубок.
Я пока еще не решил, как его брать. Просто наблюдаю. Даже еще не решил, стоит ли заходить в бар или посидеть в машине. Вон, кстати, машина нужного мне человека, «Тойота Лэнд Круизер». Неплохо парниша накосил для своих тридцати лет, неплохо…
Мне такая не нужна. Машина, по моему мнению, – это средство передвижения и не более того.
Нет, все-таки не пойду. Подожду здесь.

Зазвонил телефон. Проклятый сотовый, как раньше без него жили…
Сидевший в компании парень подвинул девицу, вышел, отошел чуть в сторону – не так громыхало. Прикрыл ладонью микрофон. Блин… какой козел такие маленькие телефоны придумал, а? Запихать бы в ж…
– Але! Але!
– Салам, Дима… Отдыхаешь?
И снова от этого голоса… нет, не мороз по коже. Он уже давно не боялся, знал, что у него на руках немало козырей, он им нужен. Но все равно неприятное, щекочущее какое-то ощущение.
– Что надо?! – грубо спросил парень. – Занят я.
– Тебе и Рамиль передать салам хочет.
Рамиль… гнидак. Сам, сука, подставился и друзей подставил. 
– Передавай салам ему. Что надо?
– Да пару квадратов… чистых надо, брат. И там… остальное, по мелочи. Ты ведь не откажешь?
– Пару?! – не понял Дима.
В его понимании пара квадратов, то есть пара квартир – это как-то несерьезно. К нему уже обращались… уважаемые люди вложились в московский строительный комплекс, в недвижимость, потому что Коран запрещает вкладывать деньги под процент, а строительство, если вкладываешь на уровне котлована – выгодное дело, доход процентов пятьдесят в год и никакого харама. Вот люди из нескольких мухтасибатов собрали закят, вложились, выкупили несколько десятков блоков в строящихся домах в Новой Москве, а тут возьми – и банковский кризис. Стройка встала, застройщики, как это и принято на Руси, вывели из фирм всю оборотку, собрали манатки и свалили – кто в Лондон, кто на побережье Испании, кто в Израиль. А поскольку вкладывались не по двести четырнадцатому закону – предъявлять претензии было не к кому. Государство только руками развело – мол, сами виноваты, ищите теперь этих недобросовестных застройщиков, у нас тут недобросовестных дольщиков и так хватает. Вот тогда и начали дергать за все ниточки, за какие только можно. Дима в Москве людей грузил, а зарубежные салафитские группы выцепляли этих козлов на загранке. Заодно все заинтересованные люди в Татарстане узнали, с кем лучше, с салафитами или с матуридитами.
Один жук, в общем, все деньги отдал после того, как у него сына в британском интернате порезали, другого – в Испании утопили, вдова отдала… в принципе, она была совсем не против, еще и приплатила, что избавили от благоверного. Так что деньги вернули, все путем. Дима тогда за свои труды квартиру получил, как раз в одном из недостроев, который на деньги мэрии достраивался. Но при чем тут пара квадратов?
У него другие дела. На хрен ему самому мотаться…
– Больше и не надо…
– Блин, ты охренел мне по таким мелочам звонить? – вызверился Дима.
– Извини, слышно плохо!
Музыка бухала как сумасшедшая.
– Купить «Московскую недвижимость», прозвонить – вот тебе и хаты! Я-то тут при чем?
– Надо быстро! И там, где нужно, понимаешь, не просто так. Там могут быть люди, которые продавать не хотят, понимаешь? Их надо уговорить, да?
Дима моментально прикинул.
– Лавэ нужны. Много.
– Будут деньги, дорогой. Сколько надо дадим, только скажи.
– Моя доляшка?
– Сколько хочешь, дорогой. Нам квартиры очень надо…
– Треть…
Про себя Дима решил, что схавает половину минимум. А то и больше, если получится. Дела с квартирами – дела темные, тут лимон туда – лимон сюда, никто и не заметит. Никто не показывает при сделках истинную цену квартиры, делается так: снимается ячейка в банке и туда закладываются деньги. Забирать их приходит только продавец, покупателю там не хрен делать – вот тут-то и можно взять. А продавец возбухать не будет, он вообще должен быть благодарен, что ему хоть что-то досталось. Впрочем… надо посмотреть, может, получится и все себе забрать. Пусть потом доказывают – цена-то в договоре есть. А покупателя – деньги забрать, по башке тюкнуть и на свалку…
А то хату менять уже надо. Вон, Степа, на год моложе его, а в центре Москвы живет, гад…
– Харэ, – по-блатному согласился Дима, – скинешь как обычно?
– Да, дорогой… Прямо сейчас скину.
– Можно не сейчас. Ночь на дворе.
– Да… а у нас солнышко светит. Спасибо, дорогой. Аллах тебе в помощь…
Аллах .
Дима нажал на отбой. Около минуты стоял, притопывая в такт музыке, потом, намного повеселевший, вернулся к столу. Облапил Венеру – шлюшку, приехавшую на заработки из Киева. Других девок за столом не было – снимать было лень.
– Эй!
– Двинули в сауну! Тут недалеко! Я башляю!
Девицы завизжали. Клиент был явно на кураже, и бабки мыслились солидные…

Ага, выходят. Клиент… еще какой-то козел, с ними три телки. Все датые… вот и отлично.
Только бы не разбились по дороге. А хотя… как вариант.
Мигнув рубином стоп-сигналов – «Лэнд Круизер» выгребся из ряда стоящих у заведения машин, со второй попытки развернулся и встал на дорогу в южном направлении…

Лето. Четыре часа утра… точнее – четыре с половиной уже. На востоке занимается робкая полоска зари, темное покрывало ночи постепенно истончается, на улицах – почти никого. Самое то – в четыре часа утра все биоритмы человека находятся на дневном минимуме. По куршевельскому и московскому – самое время заканчивать «пати» и ложиться спать. Эти спать не хотят, хотя теоретически – через четыре-пять часов они должны быть на работе…
Синим пламенем полыхнула мигалка – машина встроилась передо мной…
– Водитель черного джипа, госномер сто тринадцать, принять вправо и остановиться!
Пока все в порядке. Конечно, вдвоем брать машину – совсем не дело, для такой работы надо четверо-пятеро только в группе захвата. Но мы все чисто сделаем…
«Крузак» сначала дернулся, потом все-таки начал притормаживать. Видимо, клиент, хоть и датый, но гонок по городу решил не устраивать. Правильно, чего ему бояться – ксива в кармане…
Так… остановился. Ментовский «Форд» впереди, перекрывая «крузаку» дорогу. Припарковаться надо и мне, было бы где. Ага… вон там есть место. В Москве в последнее время порядок навели – бомжей на остановке вон нет, чистенько…
Выходим. Вперед, только вперед. К победе коммунизма.
Все ближе. Уже слышна терка водилы с остановившим его ментом. Да ты чо, брат, я сам из органов. Я трезвый как стеклышко. Ну, может, есть малость, так и чо? Да я реально нормальный. Не, брат, ты чо зверствуешь, свои же люди… 
Когда машина остановилась – дверцы разблокируются. Так что все нормально. Обходим и…
Рывок двери. Тупая, словно кирпичом прибитая рожа, бздыщем несет – хоть падай…
– Ты чо…
Это, кстати, сотрудник полиции. Успешно прошедший все чистки и переаттестации.
Мужику на переднем хватает секунды – струя из баллончика, похожего на газовый брызжет в лицо, и он успокаивается на переднем сиденье. Б… на заднем поднимают визг – но трех секунд интенсивного распыления специальной аэрозольной смеси достаточно. Еще секунда… меня предупреждали, что пять секунд – край. Иначе Дубровка будет.
Водитель поворачивается ко мне.
– Э…
И тут Иван бьет его по сонной. Коротко и резко, в ограниченном пространстве – молодец, может, и будет из него толк. Водила мягко заваливается на рулевую…
Чисто.
Открываю заднюю дверь. Одна из б… еще в сознании, но добавлять не хочу – мало ли. Водит руками перед собой, как слепая…
В десятке метров впереди – остановка. Дальше через поле, которое по странному стечению обстоятельств никто еще не застроил – какой-то завод.
– Помоги давай…
Дамы средней степени потасканности, одна еще ничего себе, остальные уже опустились в достаточной степени, чтобы вызывать легкую брезгливость. Путь вниз давно известен – театральный институт, не поступила (а может, и поступила), модельное агентство. Жизнь в Москве дорогая, даже очень дорогая, а доходы модели нерегулярные, про стипендию и говорить глупо. Поэтому начинают подрабатывать. Кому повезет – секретарша с интимом, тут есть шанс подцепить… нет, не болячки, а мужика постоянного. Кому меньше везет – гоу-гоу в клубах, стриптиз, подтанцовка. Шансы есть у всех, поэтому наиболее желанная подработка у всех – эскорт и холостяцкие вечеринки, самые умные за такие подработки даже денег не берут. А вот если годам к двадцати шести – двадцати семи ничего стоящего не попалось – тут уж извини, подруга, конкуренция дикая. Дальше – по вызову, а сейчас это не так-то просто. На место бандюганов, которые могут набить морду, пришли кавказцы, которые могут порезать, а на их место пришли таджики и узбеки со строек, которые скидываются со своих заработков и заказывают одну на всех. После пары таких компашек выглядишь… как эти девицы сейчас выглядят. Впрочем, я их не сужу. Не суди да не судим будешь. А желающих осудить меня найдется много…
По одной, стараясь управиться как можно быстрее, перетаскиваем девиц на остановку. Проносящиеся по шоссе машины не останавливаются, сейчас никто в таких случаях не останавливается, в чужие дела не лезет. Полицейская машина с включенной мигалкой придает делу видимость законности, и единственно, чего я опасаюсь, – кто-то из коллег остановится спросить, не надо ли помочь. Впрочем, в четыре часа утра – желающих патрулировать не очень-то много.
– Твари… – высказывает свое отношение к дамам Иван, – прошмандовки.
– Помолчи.
Девиц кое-как размещаем на сиденье остановки. Единственно, чего я опасаюсь, – чтобы не замерзли до того, как придут в себя. Побочное действие этого чертова газа, большинство умерших на Дубровке умерли не в результате отравления этим газом, а в результате переохлаждения. Спецы вынесли их на улицу, на свежий воздух, «Скорые» вовремя не подали, перед центром был бардак полный, всех сложили в одном месте, не разбирая, кто сильнее пострадал, кто слабее – и пока организовали медпомощь, некоторым она была уже не нужна. Сейчас лето, даже ночью довольно тепло, но я все равно опасаюсь…
А вы думали, что я их убил? Да перестаньте. Я не маньяк какой-нибудь, и свои – для меня всегда свои, пусть и опустившиеся на самое дно. Чужие – другое дело…
– Э… ты куда?
Иван уже потащил с переднего пассажирского второго мента.
– Туда же…
– Дальше выбросим.
Нельзя, чтобы они пришли в себя в одном месте. Могут что-то вспомнить. А так – эти б… придут в себя на автобусной остановке с раскалывающейся головой, подумают, что нажрались сильно, ничего не вспомнят. Этого бросим где-нибудь дальше, заберем ксиву. Как только проспится – у него много других проблем будет, не до того чтобы выяснять, что и как произошло. Тем более что амнезия – одно из побочных действий этого газа, разработанного в целях борьбы с терроризмом.
Я сажусь на водительское место «крузера». Обоих гавриков назад, одного выкинем через несколько кэмэ, другой поедет с нами. Думаю, у нас найдутся темы для общения…
Иван присмотрел гараж за МКАД. Тихое, уютное место. Там и погутарим…

– Просыпайся. Просыпайся давай…
Мент еще не совсем пришел в себя. Кулак Ивана оказался серьезнее усыпляющего газа, тем более что ему что-то тоже досталось из того, что было в машине. Я сам ехал – стекло до отказа вниз опустил и морду лица высунул, чтобы не надышаться – и то как пьяный…
– Просыпайся!
Еще пара ударов по щекам, наотмашь. Давай, козел, некогда с тобой тут лясы точить.
– Может, водки ему дать?
– А у тебя есть, что ли?
– Початая бутылка.
– Давай…
Пока Иван полез за початой бутылкой водки – дайте-ка я вам кое-что расскажу. Перед вами, сограждане мои, сидит самый настоящий салафит. Вы не смотрите на то, что он капитан милиции, пусть и не в форме, он – один из предателей, чужих среди нас. Дмитрий Шафаров, тридцать лет, и в тридцать лет уже капитан полиции. Московской милиции – кто в теме, тот оценит, тем более что он не москвич, а уроженец Нижнекамска, нефтяного города в Татарстане. В детстве – «мотался» за ОПГ «Мамшовские» и одновременно с этим – стал помощником печально известного главы Нижнекамского мухтасибата. В Нижнекамске вообще много чего интересного происходило, там при полной поддержке чиновничества местное духовенство то облицовывало единственную в городе мечеть мрамором за восемьдесят шесть миллионов, то несло Слово в ряды молодых «мамшовских» бойцов. Которые понимали лишь то, что просто рекетировать – это плохо, а вот собирать на джихад – это хорошо, главное – поделиться собранным с местным мухтасибатом. Эту группу разгромили, но Шафаров, как мы и подозреваем, не один он уже работал… правильно, в полиции! А так как министром внутренних дел в те годы был бывший казанский опер – как-то так получилось, что молодого лейтенанта из Нижнекамска перевели в Москву и аж с предоставлением служебного жилья. Сразу! 
И ладно бы он ограничился поборами с подкрышных фирм и передачей собранной дани наверх. Но он ведь, гнида, продолжил на духов работать. Именно он надавил на руководство одной обнальной живопырки, чтобы та не показывала в отчетах Росфинмониторингу кое-какие операции. В числе их и приобретение кое-какой недвижимости в Сочи непонятно зачем. 
Наверняка за ним много чего другого числится. Вот это мы сейчас и узнаем. А вы слушайте внимательно. 
Доза водки произвела на Шафарова эффект, подобный живой воде – первый же глоток, и он если и не пришел в себя полностью, то по крайней мере хоть очухался. Второй тоже был в кассу.
– Все, хватит. Достаточно…
Я включил свет. Штатив и прожектор я купил в магазине товаров для дома.
– Ты Шафаров Дмитрий Геннадьевич.
– Я… Да…
– Капитан полиции.
Трезвеет. На глазах.
– Ты кто такой, мужик? Жить надоело?
– Держи его.
Пытать человека – дело не такое простое, под пыткой человек может сказать все, что угодно, только бы не чувствовать боль. Потому пытку нужно строго дозировать, слишком много боли делают человека нечувствительным к ней, включается природный механизм компенсации, человек может даже сознание потерять. Еще Николо Макиавелли говорил, что вред нужно применять внезапно и весь сразу. Я придерживаюсь того же мнения. И поэтому я беру больше садовые ножницы, которые я купил в том же магазине, что и штатив, и отрезаю часть первой фаланги указательного пальца – по ноготь примерно. Думаю, что этого вреда будет достаточно, и нового не потребуется. Шафаров явно не из идейных и не будет смеяться над мучителями, бросая им «Аллах Акбар» в лицо. Это просто ублюдок, который возомнил, что ему все позволено, а ментовская ксива дает ему полную гарантию безнаказанности. На самом деле не так – за предательство с него спросят еще строже… 
– Чо сбледнул? Иди, аптечку неси…
Мигом протрезвевший Шафаров орет, размахивая брызжущей кровью рукой – и пока Иван бегает за аптечкой, думаю, он многое переосмыслит в своей жизни. Почему-то среди татарской, башкирской молодежи, кавказской молодежи пользуются большим спросом ролики «с джихада». О том, как русским солдатам перерезают горло, вспарывают животы, как глумятся над ними. Стоя в камуфляжном костюме и с автоматом перед телом девятнадцатилетнего срочника с Рязанщины, еще булькающего перерезанным горлом, эти твари чувствуют себя мужчинами. Воинами. Горцами. Хозяевами, наконец. Очень просто принести им смерть. Просто прицелиться и нажать на спуск. Гораздо сложнее принести им страх. Страх, который поразит их как вирус. Заставит бояться каждой тени. Разложит их маленькие, но сплоченные общины. Заставит не доверять друг другу. Ненавидеть друг друга за свою трусость. Недостаточно просто убить человека, вывезти и закопать – тем самым вы породите мученика, вызовете волну ненависти и мести. Именно этим я и занимаюсь, это то, что я делаю. Я – податель страха в темном подвале истории…
Не я начал эту войну. Не мне ее заканчивать. И Шафаров дешево отделался, в тридцать седьмом его бы расстреляли в подвале Лубянки за предательство. Сейчас – он потерял всего лишь полфаланги указательного пальца, это более чем скромно за сотрудничество с ваххабитами и прочие преступления, которые он совершил. Теперь я допрошу и отпущу его. Пусть и дальше если и не сотрудничает с нами, то сеет страх вокруг себя.
Иван приносит аптечку. Автомобильная, но этого хватит, если наложить еще и жгут. Жгут у меня всегда с собой, тоже привычка с давних времен.
– Руку держи наверх. Иначе кровью истечешь.
– Вы чего? – с плачем, глотая сопли, говорит мент. – Я ничего не сделал. Вы что, охренели?
– Ничего не сделал? А что ты творил в Нижнекамске, когда с хулиганами мотался, а потом с бандитами корешился? А что ты творил, когда снюхался с ваххабитами? Ты знаешь, что в квартирах, какие ты покупал, шахидки поселились! А у нас секретный приказ, выявленных ваххабитов – в расход.
– Я не знал… ничего не знал…
– Расскажешь все на камеру. Будешь правду говорить, потом отпустим. И не думай, Дима, что меня обмануть сумеешь. Ты против государства идешь, авызынны сегем! Будешь говорить?!
– Что… надо…
– Сходи за камерой, – сказал я Ивану…
Этот не слишком опасный. Не озверел еще, просто разложился дальше некуда. В Татарстане и Башкирии ситуация опасная, но пока управляемая. Может, и удастся в пар все спустить. На Кавказе уже не спустишь… 

Камеру установили быстро, рядом с тем же штативом. Я набросил на Шафарова серое покрывало из технической ткани, чтобы прикрыть кровь, – прикрыл колени и руки.
– Давай! – махнул я рукой.
– Я, Шафаров Дмитрий Геннадьевич, восемьдесят пятого года рождения, уроженец города Нижнекамска, имеющий в Нижнекамском мухтасибате кличку Аль-Джабар, обращаюсь к вам, братья, с тем, чтобы вы поняли силу своих заблуждений. В своем городе я ходил в мечеть и стал ваххабитом. Сейчас я понимаю…
Самое главное – заставить подвинуться хоть в чем-то. Признался, что ты ваххабит. Потом на камеру плюнул на Коран. Потом расстрелял кого-то из вахов на камеру (а что – только чехам можно так вербовать, нам – ни-ни?). Вот и готов агент внедрения. 
Вещал на свободные темы капитан московской полиции Шафаров Дмитрий Геннадьевич минут десять. Потом я поменял диск в камере и попросил рассказать, что он знает о московском подполье. Рассказывать он не хотел, многое врал. Пришлось использовать пентотал натрия, с этим пошло полегче. Потом я заменил диск еще раз и спросил о том, что он может мне рассказать о своей жизни в Нефтекамске. Получилось неплохо. Семь эпизодов грабежей, три изнасилования, одно из них групповое, плюс групповое убийство – после дискотеки затоптали насмерть не понравившегося им сверстника. Мелочовка, типа хулиганства, мелкого вымогательства – и считать не стоит. Достойные люди идут в полицию, ой, достойные…
Признаюсь честно – устал. Все это выматывает почище иной работы. Вспоминается, как когда-то давно, в другой стране, меня поднимали в пять часов, и мы ехали косить сено. И косили часов до девяти, а потом надо было его ворошить, чтобы оно не слежалось и не сгнило. А если надвигался дождь – то копнить и все бегом-бегом. И все равно никогда и нигде я так не уставал, как здесь и сейчас, в этом гребаном подвале. Чисто физически силы как высосали…
Поднялся наверх. Лаз тут узкий, раньше тут бандиты были, этот подвал для таких целей и использовали. Большой, просторный подвал, бетонными плитами выложен.
Устал…
Купить энергетик негде – гаражный кооператив. Выручила еще одна старая привычка – достал два маленьких пакетика «МакКофе», черного растворимого кофе, без сливок, без сахара, один за другим ссыпал под язык. Поморщился, но рассосал. Какое-то время будет хорошо, но потом еще хуже будет…
Уже давно рассвело. Солнышко расплавленным шариком масла катилось по небосводу. Видимость сто на сто, лето уже, считай…
Достал телефон, набрал Серегин номер. Ответил сразу.
– Салам. На работе?
– Да. Как дела?
– Все путем. К первому продавцу наведался.
– Результат есть?
– Есть. Отчитаюсь, как обычно.
– Сделку закрывать будешь?
– Нет. Не вижу смысла. Цена высока.
Это значило, что Шафаров останется в живых. Мне его жизнь не нужна, как агент он будет намного ценнее. К тому же я испытываю некий пиетет к татарам. Хлопцы нормальные, в горах вместе, плечом к плечу стояли и умирали. Ваххабиты сейчас и в их республику лезут, и даже результаты есть, но это не повод, чтобы сеять смерть направо-налево. Это мое право, и Серый тут никогда не вмешивается. Я решаю.
– Добро.
– Отчитаюсь как обычно.
– Еще что-то нужно?
– Пока нет. Удачи.
– Удачи…
Если кто-то увидит в этом разговоре большее, чем просто разговор начальника и… скажем, риелтора, супервайзера, мерчандайзера или кого-то в этом роде, можете отрезать палец мне. Кстати – слово-то какое – мерчандайзер! Я мерчандайзер! Я мерчандайзер сникерсов!
Тепло-то как… И хорошо. Покойно. Вот если бы вернуть те далекие-далекие времена, когда по утрам косили сено и, включая телевизор, не ждали сообщения об очередном теракте. 
Но нет. Ничего не вернешь. Как говорил Николай Иванович… баба целку один раз теряет. Кто такой Николай Иванович? Расскажу как-нибудь. Наверное…

Информация к размышлению

Документ подлинный (приводится с сокращениями)

…Пограничники, как обычно, стояли на погранзаставе и охраняли бойцов, – рассказывает представитель куфроохранительных органов Дагестана. – Спецназ только-только пришел с выхода, отдыхали и после обеда собирались строить спортзал. Были кто в чем: в шортах, майках, трусах. Муджахид Алиев находился от них метрах в 15. Внезапно он выстрелил в своего сослуживца, который был с ним на блокпосту, а потом начал «поливать» по бойцам. Но ребята были без оружия. Он забежал в казарму с криками «Аллаху Акбар» и открыл огонь. Все раненые разбежались, он в них кинул гранату и таким образом добил всех. Кто успел спастись, кинулись в «оружейку». 
Оружейный склад представляет собой барак с длинным коридором, в котором комнаты располагаются по обе стороны. 
– Он встал в проход, начал стрелять, – рассказал на допросе собровец. – Часть собровцев спасло то, что там два выхода. Они заняли оборону. Он минут 25–30 стрелял, патронов у него было море, при этом постоянно кричал: «Аллаху Акбар!» 
Схватив оружие, кафиры-полицейские спрятались за специальным штурмовым щитом. Муджахид Рамазан Алиев вел неравный бой с 7 куффарми, поливая их огнем, убивая и нанося ранения. 
Отбросив один автомат, лев Аллаха – Алиев достал другой, который забрал у убитого кафира. Как позже выяснилось, наш брат расстрелял 4 автоматных рожка, всадив их в тела десятков куффар. 
В своем первом и последнем бою герой Ислама Рамазан Алиев стал шахидом. Аллаху Акбар! 
Кафиры пережили глубокий шок. В Алтайском крае, откуда убитые и раненые кафиры были родом, объявлен траур. Смерть пришла и в их дома. Их женщины оделись в черный траур, дети остались сиротами. Они молча ели хлеб, отправляя мужей в «командировки». Убитые кафиры думали, что безнаказанно будут приезжать в Дагестан, похищать наших братьев, пытать и убивать, сжигать дома и воровать имущество. Это они называли своей «работой». Кто-то из этих кафиров приезжал уже в 13-й раз, кто-то в 10-й, кто-то в 8-й раз. Убийство мусульман они сделали предметом своих «командировок», своей «работой». Имена 5 кафиров названы, 2 засекречены настолько, что даже после смерти о них умолчали. Именно они входили в «зондеркоманды», которые в масках похищали и убивали мусульман в Южном Дагестане. 
Хвала Аллаху, они получили по заслугам и, иншаАллах, уготовив свое место в Огне. Ваши убитые – в Аду, наши – в Раю! Аллаху Акбар! 
…Благодаря таким братьям, как Рамазан Алиев, кафиры нигде не будут в покое и безопасности, чувствовать свою безнаказанность и вседозволенность! Их матери, жены и дети, отправляя их в Дагестан, должны прощаться с ними навсегда и провожать их как живых мертвецов! Хлеб, который кушали их жены и дети, был обильно полит кровью мусульман и посолен слезами наших жен и матерей! Так пускай же они подавятся и захлебнутся теперь в собственной крови и боли! 
…И мы просим Аллаха всеми Его прекрасными именами принять шахаду нашего брата Рамазана Алиева и даровать ему Высшие ступени Рая! 
Мы просим Аллаха Милостивого и Милосердного помочь его семье и вырастить его детей крепкими мусульманами, достойными памяти своего отца – героя Ислама! 
Мы просим Аллаха принять шахаду мусульман, которые оставив свои дома и семьи, выселились на Его пути! 
О, Аллах, возвысь Ислам и мусульман и унизь куффар! Нашли на них сибирскую чуму, чтобы они не могли выйти из своих домов живыми! 
О, Аллах, распространи чуму по всему Алтайскому краю и убей оставшихся врагов Аллаха, не оставь их ни одного! Пусть они отравятся своей свининой и водкой! 
О, Аллах, убей наших врагов мучительной смертью группами и поодиночке! Не дай им причинить вред мусульманам! 
О, Аллах, обвали их самолеты и утопи их корабли, обрушь их дома и шахты, затопи их города и смой их всех до единого, кто воюет с Твоими рабами! 
О, Аллах, помоги нашим братьям на Кавказе, в Сирии, Бирме, Афганистане, Ираке и Кашмире и убей наших врагов мучительной смертью! 
О, Аллах, помоги нашим братьям-муджахидам в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Кабарде и Карачае, Татарстане и Башкирии, и везде, где идет джихад! 
О, Аллах, отомсти за нас, за тех, кого притесняют только за то, что мы поклоняемся только Тебе! 

И в конце вся хвала Аллаху, Господу миров! 
Guraba info 

Вечер 01 июня 2015 года
Ближнее Подмосковье

Хорошо все-таки кавказцы живут…
Знаете, кстати, почему они так хорошо живут, а? Вот возьмем, к примеру, рынки. Почему русские то и дело разоряются, а кавказцы как торговали, так и торгуют. Думаете, русских с рынков выживают. Да, но не тем, что вы подумали. Когда торгует русский – он торгует сам по себе. И если он разорится – его никто не поддержит, даже порадуются – одним конкурентом меньше. А вот когда торгует кавказец – торгует не лично он один, торгует община. Если какой-то товар не пошел – община заберет его и даст другой. В некоторых учреждениях кавказцы не дают взятки, потому что проплачено «за всех». Теперь понятно, почему они сильнее нас? Почему их надо уважать? Я, кстати, их уважаю. Что не мешает мне их убивать.
Пистолет у меня за поясом – «стечкин» с глушителем, самодельным – но подвести не должен. На случай, если подведет – в кармане «макаров». А в руке у меня – изъятый недавно у киллера сербский мини-«узи», он «ЭРО» называется. Сербы выпускают не три, а четыре версии этого легендарного пистолета-пулемета, и в руках у меня тот самый, которого в линейке израильского оборонного предприятия нет. Оригинальная модель называется мини-«узи», в этом варианте приклада нет, он немного укорочен, почти как «Микро» и впереди вместо обычного цевья дополнительная рукоятка, как на немецком МР5К. Как раз то, чего и не хватало этому пистолету-пулемету – рукоятка впереди для удержания. Из мини-«узи» я стрелял в Чечне несколько лет назад – изъятыш у одного амира, имевшего родину далеко-далеко. Ну, вы поняли, в общем. К этому пистолету-пулемету один магазин на тридцать два патрона и больше нет. И патронов тоже нет – кроме этого полного магазина, киллер не успел воспользоваться, повязали. Поэтому стрельбой я его испытывать не стал, не нужно. Просто собрал-разобрал, посмотрел износ, смазал. Пойдет – он мне не для боя нужен, для отвлечения внимания, если что-то пойдет не так. Очередь из автомата, тем более такого, как мини-«узи», с тысячью выстрелов в минуту – впечатляет, хотя от точного выстрела из «стечкина» пользы намного больше. Испытанная тактика спецназа с двумя пистолетами. Пистолет в слабой руке действует на нервы – стреляешь на скорость, не особенно целясь, а пистолет в сильной, ведущей руке делает один выстрел, но по цели. К «стечкину» у меня два запасных магазина.
Уже темно. Вдалеке играет музыка. Это старая городская баня, переделанная в сауну, но Паша Ахмеднабиевич предпочитает париться без свидетелей…
Вагапов Паша Ахмеднабиевич, пятьдесят один год, некоронованный король двух подмосковных районов и пары-тройки субъектов Нечерноземья. Еще давно, когда он был скромным заведующим какой-то овощной или какой там базы где-то в центральной России, он решил заняться бизнесом и начал скупать паи подмосковных разваливающихся на глазах колхозов. Скупил достаточно много, методы убеждения у него были чисто конкретные – у него и у его земляков, которые отвоевали в Грозном, а потом приехали покорять Москву. Бизнесом у него заняться так и не получилось – видимо, русские рабы были нерадивыми. Зато когда стали получше жить, когда пошел подмосковный строительный бум – подмосковная земля стала поистине золотой, и Вагапов на ней озолотился, как иные на нефти не озолотились. К тому же и торговлю продуктами питания он никогда не забрасывал, так что если бы Паша (не ПАша а ПашА) Ахмеднабиевич платил налоги и честно показывал свой бизнес – скорее всего, до сотки Форбса он бы дотянул. Но с трудом.
А так – остался Паша Ахмеднабиевич обычным заведующим овощебазой. Это я в смысле пристрастий и манер.
Убивать его я не хочу. Конечно, как получится, всякое может быть, но пока не хочу. Паше Ахмеднабиевичу можно посочувствовать даже, как он ведет дела. Если бы он вел честно – он бы платил только налоги, в то время как сейчас Паша Ахмеднабиевич платит все, кроме налогов. В первую очередь он платит тем, кто его крышует, его и его бизнес. Это менты. Во вторую он платит закят, причем не один, а целых три. Первый закят он платит Духовному управлению мусульман, хоть и жулит безбожно, но платит. Второй закят он платит на нужды Чеченской Республики, полноправного субъекта Российской Федерации. Третий закят он платит Ичкерийскому фронту Кавказского Имарата на нужды муджахеддинов, вышедших на пути Аллаха. Это потому, что ему пришла флешка, где Раппани Халилов, тогда еще живой и здравствующий, разъяснил ему, что всякий правоверный мусульманин, а тем более богатый правоверный мусульманин, должен платить закят на нужды уммы, но закят, выплачиваемый Духовному управлению мусульман, недействителен. Потому что Духовное управление мусульман погрязло в куфре, ширке и фитне, в то время как они – моджахеды, идущие по пути Аллаха, являются чистыми последователями Пророка и потому деньги должны уходить именно им, а не пузатым фитначам из ДУМ. Паша Ахмеднабиевич подумал-подумал и стал платить – я его не виню, потому что иначе его бы взорвали. Потом он платит налоговой инспекции, чтобы та его в упор не видела… ну и налоги хоть какие-то он должен платить. Таким образом, Паша Ахмеднабиевич вместо того, чтобы платить в одно место государству, платит сразу в шесть, такой вот «бизнес по-кавказски». А мы еще удивляемся, почему продукты такие дорогие…
Все, что нам потребовалось, – это сканер, перехватывающий разговоры по мобильным, и небольшой жучок – его мы прикрепили ночью к личному авто. Такие жучки теперь продаются свободно, ими помечают ценные вещи, и они работают по сигналу GPS в любой точке земного шара. Размером они с капсулу лекарства – поставил, активировал на специальном сайте и смотришь. Вроде как такие жучки против воровства ценных вещей. Все-таки хорошие сейчас времена, еще десять лет назад такое и сотрудникам ФСБ не было доступно. Только ЦРУ.
Устраивать перестрелку в городе не хотелось, да и чревато это – потому что перестрелка в общественном месте является резонансным преступлением, могут пострадать граждане, которые ни в чем не виноваты, кроме того придется Пашу Ахмеднабиевича убить – а мне нужно с ним только поговорить. Но убедительно поговорить, так, как с ним не говорил никто в жизни. Поэтому мы – я и Иван – решили прихватить его, когда Паша Ахмеднабиевич будет в сауне. Когда человек голый и расслабившийся – до него доходит лучше. Убедительнее получается.
А вот его охранников придется убить – и я об этом ничуть не сожалею. Потому что это такие твари, что ни в сказке сказать. Холуи, причем худшая их разновидность. Как-то раз я часа три разговаривал с одним полевым командиром высшего звена, прихваченным и привезенным в штаб, – просто у нас обоих не было времени, и он понимал, что вряд ли ему еще представится возможность с кем-то поговорить. Можно говорить всякое, но человек с убеждениями. А вот эти твари… Примитивные – были бы другими, были бы не холуями, занялись бы бизнесом или чем-то другим, образование бы получили. Злобные – в восточной культуре всегда принято принимать унижения от шейха, шаха, падишаха – это самая суть их отношений, вышестоящие всегда утверждают свою власть, унижая и издеваясь над нижестоящими. А те в свою очередь вымещают злобу на тех, кто еще ниже их – в данном случае, на ком еще, кроме русских. Обнаглевшие от безнаказанности – хозяин никогда не оставит их, если они совершат преступление против русских, а не против него, потому что их безнаказанность – это и его безнаказанность. В этих народах никогда не сдают своих, что бы тот ни совершил против представителя другого народа, даже если свой – холуй.
И можете себе представить, во что превратились эти быкомордые твари. Если и их забитые и несчастные собратья, работающие как рабы на стройках, такое творят, что волосы дыбом. Вон, на днях – Владимирская область. Пятилетний пацан играл со сверстниками на окраине деревни, подбежал взрослый, схватил и унес в лес. Нашли на второй день – изнасилован и убит. И вот что должно быть за такое? Не знаете? А я знаю. Коллективное наказание, вот что. Если эти твари считают возможным и правильным мстить одним русским за действия других русских – то почему за преступления одного ублюдка не может ответить весь народ? Вот сейчас и ответят…
В начале улицы появился медленно катящийся «Субурбан» – машина охраны. Одного из охранников Паша Ахмеднабиевич послал наловить б… Ага, для культурного отдыха.
– Семь, шесть… – монотонно отсчитываю я.
На счет «один» Иван врубает мигалку, но без сирены, наш «Форд» резко сворачивает, перекрывая дорогу. Думаете, начнут убегать? Ага, держи карман шире. Милиции… полиции они совсем не боятся, это полиция их боится. Ради чего среднему милиционеру рисковать жизнью, разматывая таких вот орлов? Ради зарплаты в пятьдесят тысяч? Они ему с рынка сто назначат. Зато минусов куда больше. Поцарапанная, а то и подожженная машина, избитый ребенок в школе – вы знаете, что дети кавказцев объединяются уже в школе и дети милиционеров и военных для них первые враги? А если не понимает по-хорошему – могут и убить. Это раньше менты за своих мстили, теперь давно бросили. У каждого своя корова, и он ее доит…
– Э! Ты чо делаэшь, а?
– Руки на капот!
Кавказец пытается ударить меня дверью, но я эти фокусы знаю и успеваю нанести хлесткий ответный удар.
– Ты чо…
Дверь на себя, глушителем в зубы, в нос – чтобы кровянкой захлебнулся.
– Из машины, падло! Работает ОМОН!
Я, конечно, ни разу не ОМОН, да и маловато нас для ОМОНа – но это и неважно. ОМОН – тоже привычная и предсказуемая ситуация. ОМОН – значит, придется получить по почкам, по зубам и посидеть в ОРБ-6, пока не выкупит диаспора. Больно, неприятно – но тут так живут, это столь же неизбежно, как снег зимой…
– Понял, начальник, понял…
– Руки на капот! Ноги расставил! Не дергайся.
За поясом конечно же пистолет, но не настоящий, травматика. Значит, новичок, голимая шестерка. У бывалых ствол боевой, причем на законных основаниях. Каждая такая вот группировка имеет в активе частное охранное агентство, а может быть, и не одно. Чего вы говорите? Положено в оружейку сдавать после смены, журнал вести? Ну, да… в общем вы правы…
– Не дергайся, падаль!
С хрустом застегивается одноразовая полоса наручников.
– Сидеть тихо!
Мобила. Ее в карман, потом выкинем.
Иван тем временем выстроил жриц любви. Вечер для них перестал быть томным – но для них это тоже привычно. Жаль мне их. Приезжают из тьмутаракани – и ради чего? Ради того, чтобы продавать себя, рискуя нарваться на хор озверевших строительных таджиков?
– Сотовые сдать. По-хорошему.
Дамы, поколебавшись, делают, что сказано. Женщины лучше чувствуют обстановку, чем мужчины – и сейчас понимают, что лучше не рыпаться. Наверное, они поняли и то, что облава какая-то нестандартная.
Телефоны летят в темноту.
– Направо. Шагом марш. Бегите и не оглядывайтесь…
Теперь с этим…
– В адресе сколько рыл?
– Какой адрес, начальник. Я хорошо прописан, да.
Еще издевается, гнида. 
Садовые ножницы у меня с собой, но пользоваться ими не место, да и времени нет. Мне надо, чтобы этот урод был в относительном порядке. Потому я пинаю его в пах, когда он падает – добавляю в бок и встаю всем весом на пальцы. А вес у меня солидный. Никогда не попадали в такую ситуацию? И не надо – пару раз ногой поверну, и суставы уже не вылечишь, до конца жизни болеть будут…
– Ваа-а-а…
– Сколько людей в адресе?
– Девять! Девять, я десятый!
– Вагапов там?
– Там! Там!
Я ослабляю давление.
– Встать!
Разъехался. Да… были люди в наше время… богатыри, не вы.
– В машину. И тихо. Езжай, как обычно. Дернешься – завалю, понял?
Он уже понял. Все понял. И если от русского в такой ситуации можно ждать всего, чего угодно – машины в столб, кулака по клаксону, на газ со всей дури и из двери вывалиться – то кавказцы в таких ситуациях как бы цепенеют. И правильно – они же рабы Аллаха. Если Аллах решил, что время подыхать – они и подохнут.
Вкатываемся во двор, аккуратный, ухоженный, с ландшафтным дизайном, отделенный высоким забором от какого-то полуразрушенного завода – там все прелести позднего соцреализма, обвалившаяся крыша и выбитые окна в заводоуправлении. Стоянка на двадцать машин – но сейчас только три. Если только в окно смотрят… черти…
Поднимаю «стечкин» и нажимаю на спуск. Глухой хлопок – самая опасная для меня лампочка гаснет. Кавказец дергается.
– Тихо сделаешь – клянусь Аллахом, отпущу.
Упоминание Аллаха придает бодрости.
– Правда? Отпусти, брат, Аллаха молить буду! Я ничего не делал, клянусь Аллахом, только за рулем сидел, да. Говорят – едь туда, я еду, да?
Какой ты мне брат… 
– Пошел… Идем втроем.
– Давай!
Иван, идущий третьим, включает записанную на мобилу мелодию – счастливый женский смех. Счастливые трусов не надевают, блин. Час вчера подбирали. Я, кажется, уже говорил, что мелочей в деле нет.
Дверь. Солидная… не вскроешь за так.
Повинуясь толчку в спину, кавказец звонит.
Едва слышные шаги.
– Кто? – гортанный голос в переговорнике.
– Со Зелимхан!
Лязг засова. Не обманул.
Придурки – дверь стальную купили, а то, что она должна открываться наружу – не знали. Идиоты конченые.
Я резко толкаю Зелимхана вперед, изо всех сил. Он налетает на не успевшего опомниться кавказца, почти голого, в одном полотенце. Доктор пришел, мать вашу!
Кавказец удерживается на ногах, но оружия в руках нет, и даже бросить он в меня ничем не может. Пуля в переносицу – черная точка и ошметки мозгов на стене. Две пули в спину Зелимхану – не знаю, куда точно стреляю, поэтому две. Чисто!
– Абрек! Ху ду цига?
Не останавливаться. Только вперед. Сноровкой – я, наверное, дам фору знаменитой «Альфе», потому что за мной – многолетние тренировки в IPSC и даже несколько матчей. В армии пистолет – это тем, кому автомат не достался, а вот я с пистолетом работать умею. Есть люди, которые поражают из пистолета восемь подброшенных одновременно глиняных тарелочек – ни одна не долетает до земли целой. Я так не могу. Но кое-что могу.
Комната. Большая, стол, какая-то жратва. И четверо голых, расслабившихся уродов, заросших шерстью, как обезьяны. В предвкушении б…ей, один что-то неторопливо жрет, рукой прямо из тарелки. Они услышали падение, но не поняли, что это.
Еще серия выстрелов – еще четверо на минус. Прохожу дальше.
Дальше – уже сауна, коридор – и в него выскакивает какой-то урод в одном полотенце. Выскакивает, получает две пули, шарит слепо руками перед собой, получает третью и падает. Крепкий, гад. Из двери, из которой он выскочил, валит пар, но через пар видны двое… явно не парились тут, твари, им проститутки не нужны. Им друг друга хватает. Еще серия выстрелов, лязганье затвора и «кранц-кранц» – такие звуки издает самодельный глушитель. Меняю обойму.
Два плюс четыре плюс три – сколько будет? Правильно, девять. Еще один… максимум. Только этот один может быть самым опасным… тут даже тупая обезьяна поймет, что дело неладно. Не хочется думать, что будет, если первый кавказец соврал насчет численности. И надо поторапливаться…
Меняю обойму. Хоть там пара патронов и осталась, но это не дело. Может так получиться, что времени поменять не будет.
Если все идет хорошо – значит, вы идете прямиком к засаде. 
Пинаю дверь – чисто. Парилка, тут не спрячешься.
Вторая – чисто. Третья – чисто. Четвертая…
Ага… вот и встретились, вот и свиделись!
– Замри! Работает ОМОН!
Жирный кавказец, рядом с ним еще один, помоложе. И рука нехорошо куда-то тянется. С другой стороны стола – твою мать, мент!
– Ти кто такой?
– Конь в пальто.
– Кто твой начальник? – начинает гнать мент, явно в высоких званиях. – Соловьев, да? Хочешь, позвоню?
Соловьев, мать его так. 
– Я один, а вас трое. Нехорошо, да…
Перевожу пистолет на молодого и стреляю трижды. Затем добавляю лежащему – две в голову. Делаю два шага вправо, чтобы уйти от двери, прикрыть спину. Глаза кавказца лезут из орбит, еще немного, и сердечный приступ случится. Мент не в лучшем виде… козел сраный. Как в сауне с б… так они первые, а как с преступностью разбираться – так… Вы мне обосрись тут еще от страха…
Твари.
– Мой начальник не Соловьев, дошло, бохачу хак? Наручники! Стреляю на первое же резкое движение, въехал?
Мент шарит в своей одежде, достает наручники.
– Да не на него, а на себя, козел!
С хрустом захлопываются стальные полукружья, образуя круг. В комнате воняет кровью и порохом, из-за высокой влажности просто невыносимо. Кавказец смотрит на меня – и потихоньку к омерзительному амбре прибавляется кислый запах мочи…
– Теперь ты. Даха еза?
– Мегар ду! Мегар ду!
Ничего другого я и не ожидал. Глупо думать, что человек, весящий миллиард грина, будет разыгрывать Зою Космодемьянскую на допросе.
– Чьога дик ду. Вопрос первый – кто заказал взрыв губера в Краснодаре. Ты?
– Не я! Клянусь Аллахом, не я!
Глушитель немного меняет положение – теперь пуля, случись мне нажать на спуск, полетит в живот.
– Ва-а-а-а… клянусь Аллахом, не я сделал! Я не ваххабит! Не ваххабит я!
– Деньги ваххабитам отламываешь. Они на твои деньги Сочи взорвали. Что за такое положено? Что с тобой сделать за это?
Мент бледнеет. Он уже понял, во что вляпался, – ФСБ. Против такого его козыри не играют, грохнут, как предателя, и все. Одно дело – крышевать рынок, другое дело – ваххабитское гнездо покрывать.
– Клянусь Аллахом, не знал. Я человек мирный! Мирный, да! Я нэ против России!
Я незаметно включаю диктофон в кармане. Надеюсь, от влажности не выйдет из строя. Если выйдет – убью ту телку в магазине, которая клялась, что с ним плавать можно. Шутка юмора – я насчет «убью».
– Тогда говори, тварь! Где шахидки готовятся?! Что ты им купил? Кому отламывал? Сколько? Кто за деньгами приходил!
– Я нэ знаю…
Пуля бьет в дерево лавки, летят щепки.
– Владимир! Владимир, да!
– Где конкретно? Что там? Говори…

– Салам…
В Москве нормальным считается звонить человеку до двенадцати ночи, Москва вообще живет по совиному графику. Сергей вряд ли будет тусить в крутом клубе – у него жена теперь, сын. Но к требованиям работы он относится добросовестно. Как и я.
«Салам» вместо любого другого слова означает, что нахожусь не под контролем и мне можно доверять.
– Ты где?
– Недалеко. Наведался ко второму.
– Что там?
– Он раскололся. Запись сейчас пошлю тебе. Больше чем на час.
– Добро. Что еще?
– Девять клиентов ушли к конкурентам.
Сергей мгновение молчит.
– Это плохая новость.
– Цены слишком высоки. Надо снижать.
– А их директор?
– С ним все нормально. Думаю, можно договориться.
– Думаешь?
– Проиграй ему музыку. Его партнеры на Востоке не одобрят.
– Я понял.
– Владимирским филиалом хочу заняться сам. Там большие возможности.
– Ты уверен? Может, послать хороших торговиков? Регион большой, они быстрее окучат.
– Нет. Там надо просто проверить. Отработаю сам.
– Добро. Два дня хватит?
– Три – для верности.
– Добро.
– Посылаю запись…
Через переходник я уже перегнал звуковой файл с диктофона на телефон. Загнать его на адрес Сереги – дело нескольких секунд. Благо сейчас мобильная связь скоростная…
Дышится-то как хорошо. Не то что вся мерзость там.
Ага, ушло.
А самому уходить не хочется.
Еще немного подышав воздухом, вернулся в уютную тесноту сауны. Руки, кстати, надо еще помыть…
Еще не заходя в VIP, понял – что-то не то. На полпути остановился, взял обеими руками автомат – пистолет с такой длинной дылдой глушака неразворотлив. Терять нечего – пан или пропал. Резко шагнул вперед…
Паша Ахмеднабиевич – на полу, глотка – от уха до уха распахана, кровища на полу. Уже не трепыхается…
Мент лежит рядом, напоминая выброшенного на берег кита. Этот еще слабо дергает ногой, горло распахано. Своему же, да еще закованному в наручники.
– Как?
Иван молчит. Только какая-то обреченная злоба в глазах.
– Твою мать! Как?!
Молчание.
Осмотрелся. Гаденыш…
– Я подгоню машину. Потащишь сам.
Твою же мать! 

Информация к размышлению

Документ подлинный

Сотни молодых мусульман ушли в горы. 
Из Чечни пришли приятные новости. В агентство «Кавказ-Центр» поступило сообщение от источников в окружении Амира Имарата Кавказ Докку Абу Усмана о том, что за последние несколько месяцев осени 2011-го и зимы 2012 г. в горы к моджахедам ушли сотни молодых чеченских мусульман. 
Источник не называет точных цифр, однако указывает, что наплыв молодежи очень большой. 
Необычным является тот факт, что молодежь устремилась в леса в период холодов и снега, тогда как в предыдущие годы пополнение к моджахедам обычно прибывало в летний период. 
Источники в качестве иллюстрации складывающейся общей картины приводят следующий факт: только на одном из маленьких участков в предгорной зоне, где несколько лет действовали только одна-две базы (по 15–20 человек), за последние три месяца пришлось построить не менее 5 новых баз. 
UmmaNews 

Недалекое прошлое
15 мая 2015 года
Где-то в Имарате Кавказ

Одинокий внедорожник «Тойота», прокатившись по ночному селу, свернул к богатому двухэтажному кирпичному дому, стоящему у самого горного отрога. Дом был не столь шикарен, сколь шикарен забор – а на Кавказе богатство хозяина можно узнать скорее по забору, нежели по дому, ибо забор для дома – все равно что чадра для правоверной женщины. Этот забор – четырехметровой высоты, сложенный в три кирпича – был королем заборов и свидетельствовал о большом достатке и осторожности хозяина. Из кирпича, который пошел на его строительство, можно было бы выстроить еще один дом, и еще осталось бы…
Внедорожник не мигнул фарами, не посигналил – но ворота открылись, словно по велению джиннов, которые бродили по горам неприкаянные и которых в последнее время почти уже не осталось. Внедорожник заехал во двор, и молодые люди с автоматами начали поспешно закрывать ворота. Еще не хватало, чтобы кто-то увидел, как на двор заезжает ночной гость…
Справа – даже ночью выделялся серым на черном бархате ночи Большой Кавказский хребет, напоминая всем жителям села о величии нетленного и пустоте и суетности земного. Он определял все мысли, чувства и поступки людей здесь, люди просыпались здесь и видели величественные зубцы гор и засыпали при виде их. И потому люди здесь были не такие, как в Русне. Нет, не такие…
Опираясь на палку из дубового дерева, из машины шагнул человек. У него не было оружия – по крайней мере, открыто – но от него исходила опасность сродни радиационной. Никто ее не видел, но все чувствовали.
С другой стороны машины замер, держа наготове автомат, Муса, дальний родственник и личный телохранитель. Эмир приказал ему – если плен будет неизбежен, пристрелить его, чтобы он не попал в руки русистов. Муса готов был выполнить этот приказ, а затем умереть сам. Он родился в семье, где кроме ненависти к русистам и к Русне, не знали ничего.
Хозяин дома вышел навстречу гостю в своей форме, военной форме без знаков различия. Кряжистый, уверенный в себе, у него не было телохранителя – по крайней мере, рядом с ним. Но гость знал, что этот человек никогда не оставался без охраны и что сейчас в него самого, в лидера сопротивления на Кавказе, в военного эмира Имарата Кавказ, нацелены по меньшей мере пять автоматов и снайперских винтовок.
Хозяин дома остановился в нескольких метрах от гостя, и показавшаяся на мгновение из-за облаков краешком луна отразилась в его глазах, черных как сама ночь.
– Салам, Заурбек… – сказал гость, опирающийся на палку. Несколько лет назад налет бомбардировщиков разбомбил его лагерь, а до этого – русисты подослали в его лагерь шпиона с продуктами, отравленными полонием. И теперь некогда волчье здоровье давало сбои, он не мог ходить без палки, но зубы все еще были крепки, и он намеревался вцепиться ими путинскому режиму в глотку.
– Салам… – сказал хозяин дома. – Зачем ты приехал? Ты ищешь смерти?
– Смерть… смерть… – неопределенно сказал эмир, – это она ищет нас. Я прочитал – тебе дали генерала.
Хозяин дома не ответил – и эмир, многие годы скрывавшийся по норам и научившийся понимать даже невысказанные мысли людей, отлично понимал, о чем думает его бывший подчиненный, в шестнадцать лет потерявший отца под бомбами русистов, в восемнадцать подорвавший первый свой федеральный танк, в двадцать семь вышедший из леса и ставший одним из многочисленных агентов подполья в силовых структурах русистов, а в тридцать девять получивший генерала за усердие в своей собачьей службе. Запись на видео клятвы, в которой он перед переходом клянется доносить все, что узнает от русистов, и вредить русистам при первом удобном случае, ничего не будет значить, если он принесет русистам его голову. Голову первого военного эмира Имарата Кавказ Абу Усмана. Русисты наградят его, а на предательство им плевать, потому что они первые среди предателей. Так что сейчас стоящий напротив него человек думал, останется ли он в живых, если прикажет стрелять на поражение прямо сейчас. Но было кое-что, от чего бывший чеченский мститель, ставший федеральным генералом, не мог отказаться.
Деньги! 
– Прежде чем ты убьешь меня и отдашь русистам, – сказал Абу Усман, – выслушай меня. Я не буду напоминать тебе о нашем обычае, по которому гость неприкосновенен. Я не буду напоминать тебе о пленке и о твоих доносах, которые ты посылал нам перед тем, как перешел на службу русистам и стал терзать правоверных и вышедших на джихад. Я просто говорю тебе – пятьдесят миллионов долларов. А теперь – делай, что считаешь нужным…
Так они стояли друг против друга, федеральный генерал, назначенный из Чечни в неспокойную соседнюю республику, чтобы наводить тут порядок теми методами, какие посчитает нужными. И военный эмир никем не признанного Имарата Кавказ, мусульманского государства, которое здесь обязательно будет рано или поздно, но сколько перед этим прольется крови, знал один лишь шайтан. Они стояли и смотрели друг другу в глаза, и вышедшая из-за облаков луна стелила серебристую дорожку между ними…
– Пойдем поговорим в беседке, – сказал федеральный генерал. – Ты голоден? Я скажу, чтобы принесли поесть тебе и твоим людям.
И луна моргнула, словно была не в силах смотреть на очередное предательство на этой каменистой, обильно политой кровью земле.

Выше уровня облаков, над залитой лунным светом белой равниной, почти бесшумно парила странная, еще невиданная здесь птица. Ее длинное, обтекаемое тело, имеющее в сечении почти круглую форму, заканчивалось раздвоенным буквой V высоким хвостовым оперением, от центра ее тела отходили прямые, чудовищного размаха, почти тридцатиметровые в размахе крылья. Ее нос был словно поражен опухолью, и в нем скрывалась аппаратура, позволяющая видеть через облака так, как будто облаков нет, а еще одна такая опухоль – ближе к хвосту – содержала антенну, позволяющую принимать и передавать данные в режиме реального времени. Обтекаемой формы контейнеры, подвешенные под крыльями у самого тела птицы, содержали то, ради чего эта птица парила в беззвучном кавказском небе, созерцая своими электронными глазами жизнь людей внизу.
Птица была в воздухе уже больше двадцати четырех часов. Птица ждала команды.

В Москве тоже была ночь. Ночь в Москве – понятие очень относительное, это то же самое, что и день – просто ночью на улицах появляются те, кто днем, вместо того чтобы работать, отсыпается и набирается сил перед следующей ночью. Ночью в Москве танцуют, дают волю своей похоти, нюхают кокаин и заключают сделки под грохот тамтама в очередном клубе. Но еще в Москве по ночам работают. Работают те, про кого танцующие в клубах бездельники не имеют ни малейшего представления…
В одном из зданий, до девяносто первого года принадлежавших Управлению делами ЦК КПСС, в капитально отремонтированном кабинете горел свет. Но на ночную улицу его не просачивалось ни капли, ибо плотные черные шторы держали его в ловушке. Длинные черные рыбины бронированных «Ауди» и «Мерседесов» стыли под прозрачным взглядом луны на улице, в коридоре замерли наготове бойцы управления А, привлеченные для обеспечения безопасности мероприятия, а на первом этаже здания один морской пехотинец армии США играл с русскими коллегами из ГУО в подкидного дурака, потому что была не их смена и заняться больше было нечем. Люди в кабинете на втором этаже – а их было семь человек – находились в нем уже двадцать семь часов, они пили кофе, ели принесенные из бывшей цековской столовой фрукты и другую еду, выходили покурить в туалет и спали по очереди на двух спальных местах в комнате отдыха – на диване и на раскладушке. Они мысленно ругались, отбивали звонки своих секретарш, любовниц, жен, деловых партнеров, адвокатов, они чувствовали, что им надо принять душ, переодеться, обругать по всем буквам алфавита жену или трахнуть какую-нибудь шалаву, чтобы снять стресс, а потом завалиться спать. И спать целый день, перед тем как их вызовут в Кремль для вручения наград. Но все это будет потом, а сейчас они не отрываясь смотрели на выставленный у стены плоский плазменный экран с диагональю сто два дюйма. И видели двух человек, стоящих друг напротив друга во дворе дома за роскошным забором, и то, как луна чертила серебром линию между ними. Линию разлома…
Резко зазвонил телефон, и все присутствующие вздрогнули.
Один из присутствовавших взял трубку, выслушал доклад, сказал: «Добро, работайте»…
Головы присутствующих повернулись к нему.
– Установлен как Заурбек Кабидов, генерал-майор полиции, занимает должность министра внутренних дел Республики Ингушетия. В молодости активный участник бандформирований, участвовал в расстреле колонны у Ярыш-Марды. Сдался под личные гарантии, с тех пор нареканий к нему не было. Лично участвовал в спецоперациях…
– Вот с. а! – не выдержал один из присутствующих.
А второй сильно испугался, потому что в прошлом году именно Кабидов устраивал ему и нескольким другим федеральным чиновникам охоту на людей в горах. Теперь получается, что если Кабидов тайный ваххабит, то это грозит многими, очень многими неприятностями…
– Устанавливайте его… – приказал старший в этом кабинете.
– Есть, – отозвался другой и взялся за трубку.

Раньше, когда Заурбек Кабидов был простым боевиком, он никогда не имел сотового телефона. Потом он у него появился, тогда они стоили еще дорого, но были лучше, чем рация. Он купил сотовый с выкупа за одного из заложников, потому что у других тоже были сотовые, и значит, сотовый должен был быть у него. Он знал, что ходить с сотовым очень опасно – но теперь он был федеральным генералом и министром внутренних дел, и потому он без страха носил с собой свой сотовый, не боясь, что его прослушают или установят местонахождение для удара. Он ничего не знал о том, что сотовый можно дистанционно включить и использовать как высокоэффективное подслушивающее устройство – если бы кого-то из боевиков так подслушали, он бы знал. Но он не знал одного – что в одном московском кабинете сейчас сидит не кто иной, как заместитель начальника Контртеррористического центра ЦРУ, а в небольшом городке МакЛин, штат Виргиния, установленный там суперкомпьютер «Крей» уже определил нужный телефон, взломал его защиту и подключился к нему, чтобы напрямую снимать голосовую информацию и передавать ее в Москву. А над его головой, над его домом висит один из первых собранных под Санкт-Петербургом русских тяжелых беспилотников, в котором используется американская боевая система управления – потому что русской еще не было…
Вместо этого он презрительно посмотрел на собеседника, сидящего напротив и с аппетитом уплетающего то, что осталось от вечернего ужина в этом доме. Федеральный генерал в молодости в горах часто голодал – и потому в его доме готовили столько, что невозможно было съесть за раз. Остатки отдавали не нищим, как предписывает Коран, а собакам…
– Что за бред… – сказал он, – какой джихад? Все это чушь собачья. Разводка.
– Пятьдесят миллионов, – повторил Абу Усман.
Генерал наклонился вперед.
– Пятьдесят лимонов? Да я за год столько имею, безо всякой войны. Ты еще ничего не понял? Только с русистами я стал таким, какой я сейчас есть. Без них я бы шакалился по горам и ждал, пока бомба на голову упадет. А сейчас я уважаемый человек, без меня тут и баран не чихнет. У меня три жены, здесь дом, в Грозном дом, в Москве дом, в Америке дом. А ты как был затравленным волком, так и остался им…
Генерал наставительно поднял палец.
– Пусть я пес, как вы меня называете, но я точно знаю, когда надо сменить хозяина. И потому вот что мы сделаем…
Генерал снова откинулся на спинку стула, сверля собеседника черными как ночь глазами.
– У меня есть связи… можно будет сделать пару взрывов. К примеру, в Махачкале… здесь не надо, потом отвечать. Снимем видео и пошлем его туда. После чего ты скажешь, что я тебе не доверяю и требую сумму вперед. В крайнем случае пусть переведут на твой счет. Ты же известная величина…
В последних словах генерала прозвучала издевка.
– Но Москву я взрывать не буду.
Абу Усман провел ладонями по лицу, с гневом и болью думая, во что же превратился его народ. Правильно говорят: в пламени войны сгорают самые лучшие. Доказательство этому сидело перед ним самим. Озлобленный пятнадцатилетний кровник, пришедший в отряд и сказавший, что он хочет отомстить за свой народ, за четверть века превратился в федерального генерала, хладнокровно взвешивающего на своих весах жизни своих единоверцев и соотечественников.
– Ты давно вставал на намаз? – вдруг спросил Абу Усман.
– Аллах свидетель, я делаю намаз по всем правилам, пять раз в день, и делаю все другие ибадаты, какие предписаны правоверным. Это ты не сможешь найти и мечеть, в которой ты смог бы встать на намаз…

… ты давно вставал на намаз… пятьдесят миллионов… намаз… вставал… пятьдесят… 
Суперкомпьютер, размещенный в зале без окон в американской глубинке и способный выполнять триллионы операций в секунду, разлагал каждое услышанное слово на буквы, очищал звуки от шума, определял их характерные особенности. Сравнивал со звуками, записанными с кассет, которые представили русские. Слова были не на английском, но для компьютера это не имело никакого значения. Он не искал в этих словах смысла, ни прямого, ни потаенного. Он просто составлял уникальный звуковой портрет говорящего человека…
Экран оператора загорелся зеленым.
Вероятность совпадения восемьдесят один процент – установил компьютер…

– …восемьдесят один процент, джентльмены…
Заместитель начальника Контртеррористического отдела ЦРУ раньше работал в русском отделе и прекрасно говорил по-русски. Несколько лет назад он помогал группе чеченских смертников взорвать базу спецназа под Тверью – а теперь сидел с русскими в кабинете в самом центре Москвы, пил вместе с ними кофе, ел бутерброды и помогал им уничтожить человека, который в американском списке террористов Госдепартамента США шел под номером десять. Ничего такого он в этом не видел – бизнес есть бизнес, в конце концов, пятнадцать лет назад русские лечили этого Абу Усмана, тяжело раненного при штурме Грозного. Бизнес есть бизнес. И он был рад видеть то, что русские тоже это понимают.
– Это… – начал один из русских.
– Отличный процент совпадения, – заверил его американец, поднаторевший на операциях по уничтожению, – можно начинать.
Все как-то сразу оживились. Такое бывает, когда несколько человек, в общем-то малознакомых, сидят в зале ожидания вокзала, и в ожидании поезда говорят о себе то, что, может быть, говорить и не следовало бы – и тут объявляют, что началась посадка.
Все взгляды обратились на старшего в этом кабинете, тот утвердительно кивнул.
Второй взял трубку спутниковой связи, прощелкал номер.
– Приступайте. Цель уничтожить…

Где-то под Ростовом-на-Дону сидящий в неприметном вагончике на базе ВВС оператор, получив приказ, забарабанил по клавишам. На экране появилась разметка прицельной сетки.
– Есть цель, есть захват, есть зона, есть готовность, есть разрешение, – комментировал он свои действия, переключая один тумблер за другим, – время над целью три секунды. Старт!

В кавказском небе ракета «Штурм» с термобарической головной частью, огненная звезда, которую принесла сюда в клюве птица, сорвавшись из-под крыла, покатилась к земле. Через несколько секунд за ней последовала вторая.

Изображение на экране внезапно дрогнуло, а когда все восстановилось, вместо дома, и машин, и беседки было только облако. Метеором мелькнула вторая ракета, полыхнула вспышкой разрыва. Эти ракеты были предназначены для уничтожения танков, а их термобарической головной части хватало, чтобы рухнул целый жилой дом.
– Есть! – крикнул кто-то, а кто-то обрадовался, что теперь-то уж точно никто не узнает про охоту на людей в предгорьях Кавказа…
Здесь и сейчас, в этом кабинете все вне зависимости от должности вдруг ощутили радость. Такую радость, какая бывает после победы в важном матче любимой команды или после того, как ты входишь в купленный тобою дом. Ее ощутили все, и русские, и американец, который сделал резкий, рубящий жест рукой в восторге. Все, кроме одного, самого старшего по возрасту, и второго – по званию. Генерал-лейтенант КГБ СССР Иван Петрович Денисенко резко отодвинул стул, встал и вышел из кабинета, хлопнув дверью.
Еще один человек, устремив просительный взгляд на старшего, получил небрежный кивок и устремился следом. Из холодильника внесли бутылку дорогой водки, а хозяин кабинета достал почти целую бутылку «Курвуазье» из сейфа. И даже американец – в конце концов, ничто так не сплачивает людей, как совместно сделанное трудное дело (или совместно совершенное преступление) – подвинул свою рюмку под живительную, прозрачную струю. Как и русские он устал и хотел выпить.
Молодой догнал пожилого у туалета, куда они выходили курить. В здании было тихо, ковер приглушал шаги, и в туалете висел пряный запах дорогих сигарет.
– Иван Петрович!
Старик, который уже двадцать лет был в отставке, резко остановился.
Парня… хотя какой, к чертям, парень, внуки уже пошли – он спас в Афганистане. Тогда они попали под обстрел на Саланге и он вытащил из кабины ошалевшего от страха водителя за секунду до того, как в лобовое стекло ударила точно выпущенная пуля душманского БУРа. Теперь спасенный им парень был генералом и заместителем директора ФСО, а он…
А он был слишком старым для этой жизни. Теперь старик отчетливо понимал, что, если бы он тогда сам попал под пулю снайпера на Саланге, или какой-нибудь полевой командир муджахеддинов психанул и пристрелил бы его при переговорах по освобождению пленных летчиков было бы лучше. Он бы не видел то, что творится теперь…
– Иван Петрович… мне самому сказали, что будут американцы в самый последний момент. С ними ФСБ договаривалась…
Старик достал из кармана пачку дешевых, привычных сигарет. Врачи запретили ему курить категорически, но он курил, и Бог все не торопился забрать его к себе. Наверное, это и было наказанием за все то, что он совершил.
И ты будешь искать смерть, но смерть убежит от тебя… 
Они закурили. Ядовитый запах дешевой махры вплелся в изысканный запах дорогих сигарет неприятным диссонансом. У заместителя директора ФСО заслезились глаза – такое он не курил лет двадцать, наверное. Но правила он знал хорошо. Предложили курить – кури, налили – сдохни, но выпей. Правила чиновничьего этикета…
– Да разве в американцах дело, Женя… – сокрушенно сказал старик, – пошли бы они, эти американцы…
Старик выразился относительно того, куда должны были пойти американцы, совсем уж нецензурно.
Он был профессионалом. Одним из немногих, еще остающихся в живых. В этой операции именно он обеспечил успех, даже больше, чем американцы. Американцы только предоставили возможности связи, перехвата да кое-какую информацию, полученную ими от британских спецслужб, давно играющих на Кавказе. А вот генерал-лейтенант Денисенко в ходе блестяще исполненной полугодовой дезинформационной операции сумел обмануть сначала разведку Саудовской Аравии, а потом и турецкую разведку с британской вместе. Именно благодаря этой дезинформации старый стреляный лис Абу Усман выбрался из своей норы на севере Турции, откуда он не вылезал без малого десять лет, и отправился в поездку на Кавказ, ставшую для него последней.
Так что старик первым должен был принимать поздравления.
– Ты помнишь, я рассказывал тебе про генерала Судоплатова? – сказал старик.
На лице замдиректора ФСО появилась досада.
– Какая разница, как…
– Дослушай до конца. Когда ему приказали убрать лидера украинских националистов Евгения Коновальца, и он и его начальство сознавало, что этот приказ – для смертника. Но он все равно пошел. Когда он шел по улицам Амстердама и нес заминированную коробку, он знал, что, если его заподозрит полиция, ему конец. Когда он разговаривал с Коновальцем, он знал, что у Коновальца пистолет и охрана, и случись этому волку заподозрить неладное – ему конец. Но он не дрогнул, он выполнил приказ и вернулся назад. А если бы не вернулся, его бы тихо помянули стаканом водки и нашли бы следующего. Вот и все.
– Двадцать первый век на дворе.
– В том-то все и дело. Все становится хуже и хуже. Как ты думаешь, что мы все сейчас сделали?
Замдиректора ФСО промолчал.
– Когда служил генерал Судоплатов, находились люди, готовые пойти на смерть ради того, чтобы жила Родина. Когда начинал служить я, а генерал Судоплатов меня учил, тоже можно было найти людей, готовых умереть ради того, чтобы Родина жила. А сейчас ты найдешь таких людей?
. .
– Сейчас ты найдешь лишь людей, готовых убить, но не умереть. И не ради Родины, а ради своего кармана, из ненависти или от страха. От бесчестья сейчас не стреляются. От бесчестья сейчас стреляют.
. .
– Такая страна, которую построили вы, не может существовать. Такое общество, которое построили вы, не может существовать. Общество, где никто не готов пожертвовать даже рублем, не говоря уж – жизнью, обречено.
– Это не так.
– Кавказ, – сказал старик, не слушая своего ученика, – это нам наказание, но это же – наш шанс. Как и для Америки все остальное, куда она умудрилась влезть. Только разрушив, можно построить что-то дельное. Только пройдя Голгофу, Христос обрел вечную жизнь. Только что-то потеряв, мы все придем в себя.
Но вы создали то, что лишает смысла и честь, и отвагу и самопожертвование. Теперь больше не нужны люди, готовые умереть за Родину. Теперь достаточно экрана и пульта перед ним. И человека, который нажмет на кнопку. Теперь вы будете гвоздить ракетами собственную страну. И ничего не изменится. Голгофы не будет, и Христос просто умрет от старости.
Заместителю директора ФСО показалось, что старик сошел с ума. Какого черта, это всего лишь метод. Да сейчас за потери так дрючат! Не то что раньше – пацанов на пулеметы бросали! Нашел, б… с чем сравнивать – еще бы про Сталина вспомнил, идиот старый. Двадцать восемь миллионов положили, а говорят, что если правильно посчитать – тридцать два, а то и тридцать четыре наберется…
– Так вы что, хотите настоящей войны?! Вы хотите развалить страну, которой мы служим?! Не понимаю вас…
Старик растоптал, не докурив, сигарету. Потом продолжил:
– Я понимаю ваше поколение, вы проклинаете нас, потерявших страну, которую мы должны были передать вам. И нет такого проклятья, какого мы не достойны. Но подумай, Женя, хорошо подумай, а какими проклятьями ваши дети будут проклинать вас.
Старик пошел к выходу.
– Машины не надо. Доеду на метро.

Заместитель директора ФСО постоял какое-то время, тупо глядя в стену. Потом направился обратно в кабинет.
Там в полном разгаре было празднование. Ему плеснули полный бокал коньяка, и он выпил. Потом кто-то заорал, что он не пил на брудершафт с американцем, – и он выпил на брудершафт. Американец тоже был готовый… и веселился не хуже других. Он даже прокричал «Россия, вперед!». И еще что-то пьяное…
Потом он нарвался на холодный, абсолютно трезвый, несмотря на выпитое, взгляд хозяина кабинета. Повинуясь кивку, отошел в сторону.
– Что?
– Психанул…
Хозяин кабинета пожевал губами.
– Управделами дом сдает. Выпиши ему квартиру. Не ему, так пусть детям достанется. Скажи Полоцкому – мое указание.
Заместителю директора ФСО вдруг стало невыразимо мерзко. Но он привычно подавил это чувство.
– Есть…
– И больше не пей. Утром – Папе докладывать.

Прошлое
Лето 2008 года
Грозный

– А ты… покажешь меня своим… родителям.
Алене нравилось это ощущение. Такой большой и такой сильный – ее Лечи вдруг становился беспомощным, и она управляла им, как человек управляет лошадью, весящей в десять раз больше, чем он сам. И могла сделать все, что хотела…
Лечи пробормотал что-то невнятное на своем языке.
– Им не понравится… что я… не мусульманка… да?
Словно мстя за что-то, она вцепилась в него своими ногтями, расцарапав до крови.
– Ты… можешь… стать… мусульманкой…
– Да… и как же?
Но Лечи больше ничего не говорил – ему было не до этого. Ей, впрочем, тоже…

Этот вопрос она задала ему несколько позже. Ни у него, ни у нее больше не было сил, и он едва вылез из постели, чтобы совершить намаз. А она, обернувшись простыней, наблюдала за ним. Ей почему-то нравилось наблюдать, как ее мужчина делает намаз, обращаясь к Аллаху. Она смотрела на него так, что он не выдержал и попросил ее отвернуться, потому что намаз считается недействительным, если у человека в голове иные мысли, помимо Аллаха. Она отвернулась с мстительной улыбкой, еще раз доказав самой себе и ему, что она в его жизни важней, чем Аллах.
Потом они прошли на кухню, и Лечи быстро приготовил простое, но какое-то потрясающе вкусное местное блюдо, что-то вроде мяса с соусом. Они брали его руками, макали в соус и кормили друг друга. И смеялись, расходуя на это остатки сил.
Потом они снова пошли в постель и занимались этим, пока окончательно не кончились силы – Лечи даже не смог совершить намаз «таравих», что было грехом. Потом они лежали на кровати, и луна светила в окно квартиры на последнем этаже старенькой хрущевки-пятиэтажки. В отличие от русских городов, здесь почему-то не стеклили и не закрывали крышей балконы… и луны было много, ее мягкий серебряный свет заливал комнату и их переплетенные тела на устроенной на полу импровизированной кровати…
Алена теперь жила двойной жизнью. В одной из них она была обычной московской девицей, ближе к тридцати. Она общалась с подругами, ходила на работу, пользовалась сотовым телефоном и Интернетом, посещала какие-то светские мероприятия. В другой жизни был Лечи…
Лечи был спортсменом, причем хорошим спортсменом, он входил в состав олимпийской сборной России по одному из видов рукопашного боя. Он жил странной и дерганной жизнью – Москва, Махачкала, Грозный, Испания, где проводились тренировочные сборы, Турция, какие-то страны на Востоке, где он бывал с показательными выступлениями. На нее у него было совсем мало времени. Тем больше она ценила эти короткие встречи, тем охотнее срывалась с места, когда он звал ее.
Она сама изменилась – хотя он не просил ее об этом, просто боялась, что он ее бросит. Если раньше переспать с кем-нибудь по пьянке было нормальным делом, а «минет не повод для знакомства», то за эти два года она ему ни разу ни с кем не изменяла. Вообще ни с кем и никак. Она почти перестала курить, только иногда срывалась, перестала пить, перестала посещать различные разнузданные мероприятия, на которых бывала золотая молодежь Москвы. Там были репортеры, и она понимала – Лечи будет неприятно, если он увидит ее на таком мероприятии. Она даже порвала отношения с некоторыми подругами, в том числе с Нат, которая так и не вышла замуж и сейчас катилась по наклонной…
Лечи был в чем-то похож на ее отца, но Алена понимала, что он сильнее отца. Нет, не физически. В нем был какой-то стержень, который заставлял его делать то, что он считал правильным, даже если кто-то мешал ему в этом. Она понимала то, что она сама для него – не есть правильно, она не мусульманка. И он от их встреч мучается, потому что любит ее и нарушает какой-то запрет, который кем-то и когда-то установлен и который он считает для себя важным, как для мужчины своего народа. Этот стержень и привлекал ее в нем, хотя она понимала, что он ломает этот стержень ради нее.
Лечи был не таким, как все предыдущие ее бойфренды. Он мало умел говорить и больше действовал. Он не пил и не курил, и не потому, что требует спортивный режим, а чтобы не осквернять свое тело. Он внушал уверенность в нем каждым своим действием, каждым своим поступком. И она была уверена, что он не изменяет ей, даже когда подолгу находится вдалеке от нее. Он был слишком цельным, чтобы размениваться.
И все-таки Алена чувствовала, что есть нечто такое, что недоступно ей. Что есть какая-то сторона жизни, к которой у нее нет доступа. И ее как женщину это бесило.
Как и любая москвичка, Алена предвзято относилась к кавказцам и к мусульманам вообще. Как только она слышала «мусульманская женщина» – перед глазами вставала завернутая в паранджу особа, покорно следующая за мужем, который наверняка издевается над ней и творит, что хочет. Сами кавказцы в Москве вели себя крайне нагло, Алена знала по крайней мере одну одноклассницу, которую изнасиловали кавказцы. Но Лечи был почему-то скромным и стеснительным парнем во всем, что касалось женщин, он как бы стеснялся сам себя – и в отношениях ведущей была она. Хотя она понимала, что влюбилась в него и без этих отношений уже не может.
В попытках найти ответы на кое-какие вопросы Алена пошла в место, где торгуют книгами для мусульман, и купила книгу, касающуюся отношений в семье и интимных отношений. И с удивлением узнала, что сам Пророк Мохаммед сказал, что нельзя мужчине набрасываться на женщину подобно дикому зверю, даже на свою жену, что между ними должен быть посредник. Когда же его спросили, каким должен быть этот посредник, Пророк ответил: слова и поцелуи.
Книги эти заинтересовали ее, и она купила еще несколько, на сей раз уже не связанных с семейными отношениями и прочла их – хотя до этого она с прохладцей относилась к чтению и не читала ничего, кроме модных журналов и книг, которые в тусовке считались модными. И эти книги открыли для нее новый, пугающий и в то же время притягательный мир.
В исламе не было места всему тому, что сейчас творится в мире, это был мир строгости, благочестия и самоограничения. Получается, что кавказцы, которые гоняли на автомобилях по Москве, избивали людей, трахали доступных женщин, кого-то рэкетировали, совершали тяжкие грехи, за которыми непременно должно было последовать возмездие. И не меньшие грехи совершали русские – они брали взятки, прелюбодействовали, в том числе с людьми своего пола, пили водку…
Потом она прочла книгу, скорее даже брошюру, написанную одним татарским имамом-публицистом. В ней отучившийся в Саудовской Аравии имам гневно обличал существующий в стране режим, доказывая, что именно он является причиной греховности как мусульман, так и христиан. По телевидению говорили, что исламские экстремисты хотят истребить всех мусульман, что они совершают теракты – но этот имам вовсе не призывал к уничтожению всех христиан. И не оправдывал правоверных в России – наоборот, он говорил, что они грешны и тяжко грешны, и все те бесчинства, которые происходят и в Москве и в других местах – грех. Он призывал к уничтожению греховной власти, благодаря которой творятся всяческие бесчинства, и учреждению новой, построенной на богобоязненности и следованию законам шариата.
Одна прочитанная книга, конечно, не заставила Алену полностью поменять свое мировоззрение. Но она серьезно задумалась – возможно, впервые с тех пор, как закончила институт.
Увы, это была всего лишь агитационная брошюра, и Алена была всего лишь обычной московской девчонкой. И событий «арабской весны» тогда еще не было, хотя воевали вовсю – и в Ираке, и в Афганистане, и в Сомали. Она прочла то, что было написано, и в глубине души поверила этому, потому что видела убогость и мерзость происходящего рядом. Хотя бы того же Пашика в постели с его начальником. Мерзость, которая происходит рядом с тобой, на расстоянии вытянутой руки, воспринимается куда нетерпимее, чем мерзость, которая далеко, и ты хочешь избавиться от нее, все изменить, не догадываясь, на что именно изменить. Если бы Алена задалась целью изучить Восток поглубже – она узнала бы для себя много нового и интересного. Как моджахеды, воевавшие в Афганистане против Советской Армии, вступали в половые контакты друг с другом и с мулами, на которых возили боеприпасы – о чем сообщали в Лэнгли шокированные американцы. О том, как уже в наши дни провинциальные варлорды соревнуются по размерам гаремов из маленьких мальчиков, как семилетнего ребенка обрядили в пояс шахида и отправили навстречу американскому патрулю, сказав, что, если он дернет вот за эту веревочку, на американцев посыплются конфеты. О том, как в Саудовской Аравии существует Мутава, религиозная полиция, и она приказывает жителям этой страны утопить согрешивших женщин из их семьи, причем приговор приводится в исполнение старшим мужчиной в доме в семейном бассейне или в ванной. О том, как в Сомали по приговору Союза Исламских Судов забили камнями на стадионе двенадцатилетнюю изнасилованную девочку – за разврат.
Она так и не узнала, что по шариату лучшим лечением от любой болезни считается многократное повторение первой суры Корана. О том, что исламский мир в двадцатом веке не дал миру ни одного изобретения. О том, что исламский мир сейчас – это либо сверкающие мегаполисы, построенные на деньги от добычи нефти, либо невообразимая грязь и убожество. О том, что в Дубае и Саудовской Аравии к гастарбайтерам из Пакистана и Сомали, таким же правоверным, как они сами, относятся как к рабам.
Не думала она и о том, кто, с какими целями и на какие деньги издал эту антиправительственную брошюру. Почему власть Саудовской Аравии, где один из принцев получил в Великобритании пожизненное за убийство своего слуги – гомосексуального партнера, почему-то не клеймится как греховная и продажная, и никто не требует ее свержения. О том, что в Пакистане людей столько же, сколько и в России, даже больше – а вот пахотной земли меньше в двадцать пять раз. Она просто была женщиной, нашедшей своего мужчину…
И сейчас, лежа рядом с Лечей и ощущая его тепло, она вдруг задала вопрос, который сама от себя не ожидала.
– А как принять мусульманство?
Лечи какое-то время молчал. Потом сонно переспросил:
– Ты серьезно?
– Вполне, – сказала Алена с тем же чувством, с которым она шагнула бы в холодную воду. – Нужно… креститься, да?
Лечи улыбнулся.
– Нет, ничего такого не нужно. Это очень просто: чтобы принять ислам, нужно всего лишь дважды сказать по-арабски «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед Пророк его». И все – ты уже мусульманка.
– И все?
– Все.
Алена задумалась. Как-то это было… неправильно. В ее понимании принятие новой религии должно было быть сакральным и торжественным актом, исполняемым на людях и с помощью других людей. Как крещение или… свадьба.
– А… не нужно сходить в мечеть… поклясться…
– Нет, не нужно. Человек принимает ислам в душе и приносит клятвы Аллаху. То, что происходит с ним в этот момент, – только между ним и Аллахом.
– То есть… я могу принять ислам прямо сейчас?
– Нет, сейчас не нужно, – Лечи окончательно проснулся. – Почему ты спрашиваешь это у меня? Ты хочешь принять ислам?
– Я… хочу быть ближе… к тебе.
– Мы и так близки. Для этого не нужно становиться мусульманкой.
– Но… ты мусульманин… для тебя то, что мы делаем, грех…
– Аллах простит, если обратиться к нему с мольбой от чистого сердца.
Про себя Лечи подумал, что для моджахеда, вышедшего на пути Аллаха, простятся любые грехи. 
– Ты что-то скрываешь от меня? – спросил Лечи.
– Нет…
– Ты…
Алена взглянула на него, потом смущенно рассмеялась.
– Нет. Я не беременна, если ты это хочешь знать. Но…
– Что – но?
– Понимаешь… все неправильно. Все как-то неправильно.
– То, как мы живем?
– Нет… не только это… хотя и это тоже. Понимаешь, все, что происходит… в Москве… все это неправильно. Плохо… Ты знаешь, кем был мой предыдущий парень?
Алена осеклась. Возможно, она допустила ошибку.
– Нет, – спокойно ответил Лечи.
– Он был… гомиком. Нет, не настоящим. Просто как-то раз я пришла… и увидела его и его начальника… в общем, они были вместе, понимаешь, о чем я? Он просто хотел, чтобы его заметили, продвинули по службе и потому… и это такая мерзость… я сразу покинула его…
– Избегайте злого… – так сказал Пророк Мухаммед, – сказал Лечи.
– И так в Москве везде… понимаешь. Люди делают такое… мерзкое… нет, не обязательно в постели. Но они распускают слухи, делают какие-то гадости, кто-то даже убивает… из-за денег, я не знаю, как про это рассказать. Но все это так мелочно… так мерзко… нет никакого смысла. Дни текут один за другим, и вдруг ты понимаешь, что за день не сделала ничего хорошего. Ничего такого, чем стоило бы гордиться, о чем можно рассказать. В этот день, в следующий… и во все предыдущие ты не делаешь ничего хорошего…
– Да, понимаю…
– И от этого так плохо… я повстречала тебя и только после этого поняла, что есть настоящее…
– И ты хочешь понять, есть ли настоящее в исламе.
– Да…
– Хорошо… – сказал Лечи и о чем-то задумался.
– Я плохая, да? – обеспокоенно спросила Алена.
– Нет, ты не плохая. Ты лучше тех, кто думает, что все нормально и что там  ничего нет. Но прямо сейчас принимать ислам не надо, ты ничего не поймешь. Хочешь понять, что такое ислам?
– Да.
– Я отведу тебя… к одному устазу. Он не знает меня… но он знал моего отца. Если он согласится, он расскажет тебе, что значит ислам и как быть мусульманкой.
– Правда? А когда мы поедем?
– Да завтра и поедем. Только поспим немного. Аллах велит ночью спать.
– А что случилось с твоим отцом? – вдруг спросила Алена.
– Его убили ваши солдаты при зачистке, – спокойно ответил Лечи, – он был моджахедом и сражался на пути Аллаха.
И Алена вдруг возненавидела свою страну и свой народ…

Путь был долгий.
Сначала они выехали из Грозного – машина была не их, чужая, белая «Нива», и Алена опасалась, что их остановят, но их не останавливали. Лечи вел машину, а она сидела рядом с ним. Дорога была хорошая, по обе стороны мелькали села, небольшие города, в которых активно велась стройка, небольшие магазинчики, больше половины из которых назывались Беркат. Следов войны уже почти не было, только в одном месте они увидели бронированные «Уралы» федеральных сил и два БТР, а так была только милиция на «Нивах» и «уазиках». Много было машин, причем дорогих марок.
Потом они свернули с дороги, дорога сразу стала другой – узкой, каменистой и опасной. Обрывы зияли совсем рядом, острые камни внизу жаждали бензина из разбитого бака и крови, человеческой крови. В одном месте они видели ржавый федеральный БТР, непонятно как тут оказавшийся, – здесь если сжигали, то сжигали целыми колоннами. Дорога шла в небо, словно к обещанному людям раю…
Потом они приехали в село, на котором и заканчивалась дорога…
Алена в первый раз видела такое село. В детстве она несколько раз отдыхала в селе у бабушки на границе Украины и России. При слове «деревня» – ей виделись зеленые заросли яблоневых садов, покосившиеся ограды, золотые шары в некрашеном палисаднике, дома в три или четыре окна и бескрайние поля кругом, уходящие к самому горизонту. Здесь же были маленькие по чеченским меркам дома, как соловьиные гнезда, прилепившиеся к теплому боку горы, уходящая в гору дорога, по которой нельзя просто так идти, надо карабкаться, каменные террасы, на которых вся плодородная земля принесена с равнины на собственном горбу. Еще коровы… они остановили машину как раз перед небольшим стадом коров, и коровы здесь были совсем не такими, как в России. В России, в Украине – коровы большие, теплые, неспешные, а эти – маленькие, прыгучие, как козы…
Здесь не Россия. Здесь все другое. Даже коровы другие… 
Лечи вышел из «Нивы», не сказав ни слова, а она осталась сидеть, чувствуя свою чужеродность здесь. Мимо машины шли женщины, прошел какой-то старик… они ничего не сделали, но она остро чувствовала, что она им чужая, и они ей чужие. В Москве такого не было, даже в компании кавказцев, а здесь было. И еще тут было много детей. Очень много детей…
Потом Лечи вернулся, взял ее за руку и повел за собой.

Устаз оказался древним стариком, который, однако, совсем не был похож на развалину, он был крепким, как тот материал, из которого сделаны эти горы. Он усадил Алену за стол, налил ей какого-то напитка, а потом коротко взглянул на Лечи. И Лечи, поколебавшись всего секунду, вышел…
– Это чай из трав… – сказал старик, – которые собирал я сам – мало кто знает секрет этих трав… сейчас вообще многое забыто.
Алена осторожно отпила из стакана, подставленного в подстаканник с изображением московского Кремля.
– Твой муж сказал мне, что ты из заблудших, но ищешь истину?
Алена неуверенно кивнула.
– Хвала Аллаху… – сказал старик, – значит, у него нашлась милость и для русского народа. Воистину Аллах – всепрощающий…
Алена не знала, что на это ответить.
– Мир, – сказал старик, – пребывает в противостоянии добра и зла. И только обращение к единственной вере, к вере в Аллаха, спасет его от гибели в геенне. Все мы погибнем, если мы не обратимся. Ты русская?
– Да.
– Ты любишь своего мужа?
– Да, – сказала Алена.
– Это хорошо… – сказал старик. – Аллах улыбнулся, сведя вас вместе…
Алена снова не знала, что сказать.
– Ты думаешь, я стану ругать русских, насылать на них проклятья? – хитро прищурился знающий старик.
– Я не буду этого делать. Вон там, – старик показал рукой куда-то в сторону, – упала русская бомба. Это единственная бомба, которая упала на наше село. Знаешь, в чей дом она попала?

– В дом Садаевых. Их старший сын уехал в Москву поступать в Институт нефти и газа и так там и остался. Когда к нему пришли и попросили закят на нужды моджахедов, он сказал, что у него нет денег. Зато когда русисты хотели воровать деньги, которые они направляли сюда, они обращались к нему, и он воровал вместе с ними. Русские обкрадывали нас как чужих людей, а он обкрадывал нас как свой народ, как единоверцев. Как ты думаешь, – разве бомба русистов не была послана самим Аллахом в качестве наказания?
– Наверное… – неуверенно сказала Алена.
– Когда пришло к вам время наказания в первый раз за сотворенные вами бесчинства и несправедливость, мы ниспослали на вас Своих рабов, сильных, обладающих большой мощью, которые прошлись по всем местам и проникли в каждое жилище, чтобы убить вас. Так было выполнено Наше обещание наказать вас, – сказал старик. – Неужели ты думаешь, что Аллах не мог бы остановить русистов, если ты хотел этого? В девяносто шестом году вашего летоисчисления он даровал нам своей волей победу, в то время как казалось, что все уже кончено, русисты ушли с нашей земли, и Ичкерия стала независимой. И как наш народ распорядился этим даром Аллаха? Вместо того чтобы быть едиными в Аллахе, мы начали резать друг друга. Вспоминать, кто какого тейпа, хотя Аллаху это все равно. Вместо того чтобы молить Аллаха, мы стали пить харам и совершать всяческие бесчинства. Сколько мечетей мы построили тогда, когда все было в наших руках? Да сейчас русисты построили больше! Вместо того чтобы жить богобоязненно, мы начали убивать, грабить, насиловать, творить всяческий харам. Стоит ли удивляться тому, что Аллах разгневался и обрадовал нас мучительным наказанием за харам, наслав на нас Русню и отвернувшись от нас? Если никто не молит Аллаха о победе, разве он даст ее? И ты как дочь своего народа ничем не виновата перед нами, ибо Аллах карает нас вами, а вас нами за то, что и вы и мы погрязли в куфре и ширке. Но ты виновата перед Аллахом тем, что живешь в грехе и не по шариату. Ты хочешь искупить вину?
– Но… я не знаю как. Я… делала много плохого в жизни…
Старик улыбнулся.
– Тот, кто принимает ислам, предстает перед Аллахом чистым, как нетронутый лист бумаги. Все его грехи, совершенные до того, как он принял ислам, не имеют никакого значения. Ибо этот человек был слеп, а потом он прозрел и узрил Аллаха. И убоялся наказания его и стал жить по шариату. Понимаешь, что это такое? Это – не для чеченцев, не для кавказцев. Это – для всех праведных людей, неважно, какой национальности и какого цвета кожи. Понимаешь?..
Алена снова кивнула.
– Аллах дал людям язык, чтобы те могли говорить и славить Аллаха. Разве ты приехала не для того, чтобы получить знание? Спроси, что ты хочешь спросить.
Для начала Алена не знала, как к этому старику вообще обращаться.
– Дедушка… – начала она, – а почему… вот если в Москве молодые… люди, кавказцы, они считают себя мусульманами, но так поступают…
Старик покачал головой.
– Москва, и пока вся Русня – дар аль-харб, земля войны. Но это не значит, что Нохчилла должна воевать с Русней или Кавказ должен воевать с Русней, тот, кто говорит подобное, ничем не лучше кяффиров, и такому прямая дорога в ад. Дар аль-харб означает, что на этой земле люди ведут войну с греховностью. С плохим. Со злым. С безверием. Шариат предписывает вставать на намаз пять раз в день. Как ты думаешь, те молодые люди, про которых ты говорила, встают ли они на намаз хотя бы один раз в день? Да помнят ли они вообще, что надо делать салат?
Алена не совсем поняла, что такое салат и при чем тут салат. Но она поняла главное – эти молодые люди вряд ли будут каждый день по пять раз в день что-то делать, просто потому, что им лень это делать и никто их не заставляет. Если многие из них даже работать не хотят.
– Наверное, нет.
– Я знаю, что нет. А ведь это – куфр, Аллах обрадует их мучительным наказанием за то, что они делали. Ты родилась там, где ничего не слышали про Аллаха и про День – но ты пришла ко мне сюда и говоришь, что хочешь быть праведной. А как ты думаешь, каким будет наказание тем, кто с детства слышал про шариат, знает про Аллаха и про День, но едва уехал в Русню – стал творить харам, пришел к куфру и при этом считает себя мусульманином?
. .
– Теперь ты поняла, почему идет война? Почему существуют муджахеды, почему они воюют? Почему они становятся один за одним шахидами на пути Аллаха и принимают шахаду с радостью, уверенные, что впереди их ждет щедрое воздаяние? Война идет не с Русней, не с Москвой. Война идет с грехом, который расплодился в Русне, и не только в Русне. Муджахеды в Афганистане, в Ираке, на других землях ислама ведут войну с американскими кяффирами, пришедшими на их землю и принесшими безверие и всякую мерзость. Мы ведем войну с русскими кяффирами и их пособниками, принесшими на нашу землю куфр, непочитание старших, отречение от ислама, всяческий харам. Мы ведем войну с теми, кто силой оружия несет нам безверие. Мы ведем эту войну для того, чтобы все чеченцы, все кавказцы не стали такими, как те, которых ты видела в Москве. Которые говорят, что они мусульмане, правоверные, но при этом им лень встать на намаз…
Старик помолчал, потом сказал:
– Иди. Мне больше нечему тебя научить и нечего тебе сказать. Все то, что ты должна знать, ты должна понять сама, читая книги и обращаясь к Аллаху. Помни, что женщина не должна вести малый джихад, ее джихад – быть хорошей женой своему мужчине и вырастить его детей в богобоязненности и праведности. И помни: есть два джихада – большой джихад и малый джихад. Малый джихад – война с неверными силой оружия. Большой джихад – война с самим собой, со своим грехом и безверием, со своими дурными привычками и дурными делами. Сейчас ты ведешь большой джихад и иншалла победишь. И Аллах улыбнется, увидев тебя, когда настанет Час…

Через несколько дней – в одной из мечетей Алхан-юрта – Алена произнесла дважды шахаду и стала правоверной. Поскольку ее имя значительно отличалось от имени мусульман, она взяла себе мусульманское имя. Теперь она стала Зейнаб.

Информация к размышлению

Документ подлинный

Вали куда подальше в свою Матушку Русь!!! Борщиха тупая, если тебя в Кисловодске найдут, на месте зарежут! 
Пфф Ваши казаки русские те же фашисты, сколько наших они убили, настанет день, когда наши на могилах таких тварей, как ты, лезгинку танцевать будут, я о тебе многое уже слышала, ты у полиции на галочке уже, дорогая, тебе недолго так осталось эти гадости уже делать. Правильно делали, что угрожали, наши отомстят за все эти жертвы от ваших мразей нацистов, Аллах вам дорогу никогда не даст, он сделает так, что вы всю жизнь в аду гореть будете. 
Твои казаки никто и ничто на Кавказе, у нас в Кабарде их каждый раз режут за то, что нацистские движения ведут не на своих землях. А в Ставропольском крае тем более, никогда в жизни Кавказ казакам не принадлежал и не будет. 
Один из интернет-форумов Кавказа 

Ночь на 01 июня 2015 года
Ближнее Подмосковье

Я так полагаю, в своих мыслях вы уже добрались до вопроса «как же он дошел до жизни такой?». Кто-то уже готов заклеймить меня позором в Интернете как цепного пса государства, вершащего суд и расправу. А кто-то – чисто по-человечески, даже можно сказать – очень по-русски попытаться понять. У нас вообще любят «понимать» всяких ублюдков, которым место на колу. Сопереживание – еще одна черта русского народа, в наши времена сугубо отрицательная. Видимо, мы слишком тяжело жили в прошлом… 
Наверное, вы даже сконструировали у себя в голове ответ, какой подсознательно ждете от меня. Интернат или неполная семья, хулиганство, потом – армия, спецназ. Предатели – генералы, бросившие группу на убой, клятва мести, данная над телами погибших друзей. Что-то в стиле голливудских фильмов, что отлично продается в электричках в мягкой обложке. 
Спешу вас разочаровать – я совсем не такой. Знаете, какая у меня ВУС в военном билете записана? Начальник делопроизводства! 
Вот-вот. Обхохотаться можно. Мне-то давно уже не смешно – а вам можно. 
Я родился в самой обычной семье в самом обычном русском городе. Каком – не скажу, потому что это не имеет никакого значения. Ходил в школу, получал пятерки по истории и английскому языку, плохо успевал по математике. Из писателей очень нравился Достоевский. Но так – чистый гуманитарий, мальчик из хорошей семьи. 
То, что называется «Первая Чечня», я зацепил, можно сказать, мельком – сидел в Ханкале при штабе писарем. Нет, не так, как Данила Багров, а на самом деле сидел писарем. Людей не хватало совсем, а людей с мозгами – тем более не хватало. Кроме того, меня всегда коробил один факт: почему они с нами делают все, что хотят, а мы – ничего не можем? И такие мысли посещали не только меня, многих такие мысли посещали. 
Как потом оказалось – очень даже можем. 
Ладно, до связи. Дела. 

За город мы выехали легко и просто, можно сказать – играючи. А ну-ка, прет тачка, «субурбан», он же «гроб», пусть и без крякалки и мигалок, а перед ней – ментовская, с мигалкой, с сиреной, полный набор. Останавливать и досматривать будете? То-то же – работа никому не лишнее. Тем более что Иван знал время пересменки на гаишных постах, и подгадали мы как раз под него.
Ехали во Владимирскую область. Наиболее ценная из полученных нами от Шафарова наколок касалась именно Владимирской области. Но сначала надо было кое в чем разобраться. И безотлагательно…
По пути съехали на дорогу, ведущую к одному из бесчисленных полувымерших сел Средней Руси, углубились по ней, потом съехали и с нее и покатили к лесу. Если кто и увидит, – машина и есть машина, номера в такой темноте не видны. Закопаем тварь – и с приветом, тем более что в «субурбе» лопатка нашлась, настоящая, саперная. Как в Москве зимы пошли – сегодня минус двадцать, а завтра плюс два – так саперная лопатка стала насущной необходимостью. Плохо только то, что не было пленки полиэтиленовой – я ведь убирать этого козла не собирался. И мента тоже кончать не собирался – век бы его, ублюдка, не видеть. Серый узнает – взбесится. А сворачивать к моллу с двухсотыми в багажнике нехорошо как-то – так и решили ехать. А поскольку нас двое и две машины – вести «субурбан» оставалось только мне…
Иван помигал стопами, начал сворачивать. Он Подмосковье лучше знает, как мент, хотя и я кое-что знаю. Но не это направление. Я знаю другое… когда-то давно, в другой стране и при другом народе, я там отдыхал летом. Бегал по полям и ухаживал за скотом. И очень боялся, даже когда рубили голову петуху для супа…
Свернул и я. «Форд» шел уверенно, про «субурбан» и говорить смысла нет – силища. Для русских дорог самое то.
Еще раз свернули.
Не то чтобы я горевал по этому козлу, скатертью дорога, есть за что. Но проблема в том, что я не приказывал и не хотел его убивать. А значит, надо с этим разобраться…
Снова просверкнули в темноте стопы. Что-то вроде карьера заброшенного. Надеюсь, сюда не ездят на пострелушки из Москвы – а то нехорошо может получиться…
«Форд» остановился. Я остановил «субурбан», но не рядом, а сразу за ним. Фары не погасил, так что я сейчас кругом в козырях. Я с темноты, а Ивану эти фары в лицо светят…
– Ну, чо…
Я вскинул пистолет.
– Лицом к машине, руки на капот, стреляю без предупреждения!
– Чего…
Не понял. Это он напрасно…
Выстрел с глушителем впечатляет, что с близкого расстояния, что с дальнего. Недаром стрельба с глушителем рекомендуется как средство, подавляющее волю обороняющихся в наставлениях по контрпартизанской борьбе ЦРУ. И пуля, прошедшая совсем рядом с ухом, бесшумная и быстрая действительно впечатляет…
– Ноги шире! Шире, сказал…
Пистолет в кармане, второго, как я и ожидал, нет. Достал из машины автомат, его табельный, забросил в свою… точнее, трофейную, но можно сказать, что и свою. Больше у него оружия нет, это я знаю. А из моей машины пока достанешь, я десять раз выстрелить успею…
– Так. Теперь колись – что это было, нах… Я тебя просил жмурика лепить? Я такое приказывал делать?
Молчит. Это напрасно. Если, б…. он во мне интеллегента-чистоплюя видит, то это он очень напрасно…
– Уй… е…
– Слушай сюда, козел. Ты, похоже, не въехал, на что ты подписался. Я тебе не папа и не мама. Мне самодеятельность не нужна. Не устраивает – у…вай. Ну?
Вот придурок. Кто ж так бьет… 
– Куртку не запачкай. Свинарник тут развел.
Я достаю из кармана пистолет. Его пистолет. Винтовка пока не нужна…
– Ну? Какого хрена? Говори, пока мозгами по полу не раскинул.
Молчит. Сирота казанская, ё его мать…
Металлический щелчок.
– Считаю до одного.
– Своих, значит, мочишь?
– Нет. Просто девять граммов в спину получить не хочу. Или ты колешься, или рядом ляжешь. Мне теперь все одно убираться…
Иван сплевывает на песок.
– Хрен с тобой. Руку дай.
– Сам поднимешься, – я отступаю в сторону. Руку дай – я сам видел, что после этого происходит. Один раз даже применил. Так что вставай сам, дружище…

– Будешь?
Я отрицательно покачал головой:
– Не курю.
Я действительно не курю. И не пью. И не ширяюсь. После курева – таким бздыщем тянет, что за сотню метров точно распознать можно. Выпив – можно уже не проснуться, прецеденты бывали, равно как и с ширевом. И блокпосты спаивали, а потом вырезали и агентами делали на пьянке – много чего было. 
Как я снимаю стресс? А у меня его нет. 
– Короче, я тут недалеко жил, да. Ивановская область, знаешь?
Он ждет ответа, но я не отвечаю. Элемент психологического давления – рассказывай сам, дружище. Да, желательно правду…
– Маленький такой городок. Завод закрыли. Батя… сбухался совсем, на улице его потом нашли. Холодного уже. Мамка одна нас вытаскивала… тяжело было. На почте деньги не платили, она на рынок устроилась работать…

– Короче, брательник мой старший, Пашка, он тоже на рынке работал. У чичей, грузчиком. Деньги почти не платили, хорошо – жрачку удавалось иногда стянуть. Потом мамка заболела… в больницу положили, мы двое – на Пашку одни остались. Жрать совсем не было, тогда он начал… п…ить помалу, да? С рынка. Он же знал, где что там лежит. Хавчик мне и Лерке…
Потом, короче, чичи, видимо, дознались, а может, и стуканул кто. Пашку потом за городом нашли, это мамка когда уже из больнички вышла. Чичи опустили его, изнасиловали все вместе. Потом горло перерезали, как свинье. Я мотаться стал, к скинам прибился… вот.
– Там мотался-то?
– Не. В Москве. Там чего мотаться… одни старухи.
– А в ментовку как попал?
– После армии в Москве страшного своего встретил. Тот уже в форме ментовской. Говорит – чего мотаться, давай, людей не хватает. Общагу сразу дадут, будешь при деле. А дальше – как покажешь себя…
Да уж… 
– Бывал там?
– Бывал…

– Я и не предлагаю ждать, – пожимал круглыми плечами Михал Михалыч. – Я хотел только сказать, что, по моему глубокому убеждению, в нашей стране окончательная победа над преступностью будет одержана не карательными органами, а естественным ходом нашей жизни, ее экономическим развитием. А главное – моралью нашего общества, милосердием и гуманизмом наших людей… 
И еще несколько строк. 
Я перебрался на диван, и сквозь наплывающую дрему накатывали на меня резкие выкрики Жеглова и журчащий тихий говор Михал Михалыча: «…У одного африканского племени отличная от нашей система летосчисления. По их календарю сейчас на земле – Эра Милосердия. И кто знает, может быть, именно они правы и сейчас в бедности, крови и насилии занимается у нас радостная заря великой человеческой эпохи – Эры Милосердия, в расцвете которой мы все сможем искренне ощутить себя друзьями, товарищами и братьями…» 
Это из братьев Вайнеров. «Эра милосердия», так книжка у них называлась. Я в детстве в библиотеке брал и читал. Правда друзьями, товарищами и братьями как-то не получилось себя ощутить, да и эра милосердия почему-то не наступила. А вместо этого наступила эра джихада. Сам не знаю почему. Говорить пока больше ничего не буду. Нечего мне сказать. Если кому есть – так скажите… 

– Этот и был?
– Да… тварь. Это они насиловали. С..а, со всего города кровь пил, гад. Своим под запись, а нашим – ничего, еще и дороже. Полный город хачей – из-за него, теперь.
М-да…
– А своего зачем завалил? – спросил я.
Лицо Ивана исказилось от злости.
– Какой он свой, с. а! Когда Пашку… кончили, такая же мразь приходила. Ж… два на два. Форма чуть не трескается. Весь город знал, что он с чичами кормится, с рынка. Подстилка чеховская…
– Отказ написали?
– Написали…
Незаконно, но факт. Моя милиция меня… 
– Знаешь, где ты косячишь, Ваня?
. .
– Со скинами мотался, а националист из тебя хреновый. Свои есть свои. Чехи есть чехи. Вот и все. Решай – из этого. Чичей – под каток. Своих – и простить можно. Мало нас – усек?
Вижу, что не усек. Никто еще не усек почти. Ох, люди, люди… Видать, издержки того, что мы все-таки большой народ, проблемы ищем друг в друге, осуждаем друг друга, мочим друг друга. Коммунисты, демократы… мать твою. Хотя… какой мы большой народ? Вы, например, в курсе, что в Пакистане жителей уже под двести лимонов и все ваххабиты. И сотка атомных бомб в придачу. Секете – поляну? А мы все норовим друг на друга огрызнуться… 
– Въехал?
Ваня кивнул головой, но по лицу вижу – не дошло еще. Но ничего – дойдет. Жизнь заставит.
– Тачку их загони куда-нибудь, пусть постоит. Потом разберешь по-тиханцу. На запчасти продавай, не целиком.
– Сделаю.
Я огляделся. Тишь да глушь. Это мы правильно приехали…
– Бери лопату. Я, что ли, копать буду?

Наверное, кто-то из вас подумал, что я не люблю кавказцев. Что я просто русский фашист с претензиями на философское обоснование своих действий. 
Увы, но это не так. 
На самом деле я глубоко уважаю кавказцев. Они лучше и честнее нас. Да, вот так просто. 
В качестве умственных упражнений я рекомендую использовать такое: переверните ситуацию наоборот и посмотрите, что будет. Вот, например. Несколько лет назад нашумевшее дело с убийством московского мажора у клуба молодым человеком, каким-то там чемпионом по боевым искусствам. Сколько шума-то было… 
А теперь попробуйте себе представить: русский в Грозном убил чеченца у ночного клуба. А чеченцы ринулись к клавиатуре строчить возмущенные посты и требовать максимально сурового наказания для убийцы. 
Не можете себе такого представить? Да… и я тоже не могу. 
В Грозном русского бы растерзали прямо на улице. Набросились бы все вместе, ни секунды не задумываясь, не ожидая никакого правосудия. Инстинктивно, как собаки, набросились бы и растерзали. А если бы и не растерзали – полицейские по дороге высадили бы, выстрелили в спину и сказали бы, что пытался бежать. Им не нужно никакое правосудие, они вершат его сами. В отличие от нас, героев интернет-баталий… 
Именно поэтому кавказцы ведут себя в Москве именно так. И могли бы вести себя еще хуже. Если бы не такие, как я… 
И я все равно люблю вас. Вы – мой народ. То, ради чего я все это делаю. Нет, я не думаю, что мне удастся остановить неумолимое колесо истории. Это никому не по силам. Но вот сыпануть песка в механизм я вполне могу. И не один раз, и посмотреть, что будет. Может быть, колесо и остановится. И Россия продолжит существовать. 
Но об истории потом. Сейчас – не время… 

Информация к размышлению

«Риядус Салихийн» («Сады праведников»)

Риядус Салихийн – диверсионно-террористическая группа, сформированная в 2001 году Шамилем Басаевым (Абдаллах Шамиль абу-Идрис, дивизионный генерал армии Республики Ичкерия) и возглавляемая им до 2006 года. 
По данным ФСБ, «Риядус Салихийн» входит в состав террористической организации «Высший военный маджлисуль шура объединенных сил моджахедов Кавказа» и включает в себя контрразведку, разведку, информационное, хозяйственное подразделения и ряд других структур. Девиз террористов-смертников «Риядус Салихийн» – «Победа или рай». 
«Риядус Салихийн» включена в списки террористических организаций России, США и ООН. 
В структуре «Риядус Салихийн» четыре линии: военная, оперативно-боевая, политическая и духовная. Басаев совмещал функции политического и военного главы. Политическую линию возглавляет Меджлис аль Шура как Меджлис эмиров джамаатов, военного командования и духовных лиц. Меджлис аль Шура выбирает Исполнительную Шуру во главе с Верховным эмиром на неопределенный срок. Исполнительная Шура образует комитеты для работы. Комитеты следующие: политический, социальный, информационный, шариатский и боевой. 
Военная линия включает верховного военного амира и Военную Шуру из командующих батальонами. Батальон является основным военным подразделением. Его численность колеблется от двадцати до пятидесяти человек. В его состав входят отделения как боевые группы. Батальон называется «разведывательно-диверсионный батальон чеченских шахидов» соответствующей оперативной зоны. 
Оперативно-боевая линия включает в себя заместителя верховного военного эмира по боевым операциям. Данный эмир возглавляет Шариатскую службу безопасности. Ключевым органом является Штаб планирования и остальные отделы. Следующий уровень – оперативное направление с секторами, направление возглавляет эмир. Так, в дагестанское оперативное направление входят ауховский сектор, аварский сектор, лезгинский сектор, даргинский сектор и центральный сектор (Махачкала). 
Духовная линия включает суд и духовное руководство. Духовную линию возглавляет Шариатский комитет Исполнительной шуры. Шура улемов санкционирует теракты. В каждом джамаате есть выборный улем. Суд – понятие условное в данном случае. В организации есть Шариатский суд во главе с Шариатским амиром. 
В каждом джамаате есть кади, иногда он совмещает эту должность с улемом. 
Группа Мовсара Бараева в Москве – это Аргунский джамаат Чечни, Третий батальон шахидов и Аргунский сектор Чеченского оперативного направления. Группа Магомеда Евлоева в Беслане – Ингушский джамаат, Второй батальон шахидов, Ингушский сектор Центрального оперативного направления. 
Террористические акты, совершенные или приписываемые «Риядус Салихийн»: 
▪ 2002, 23–26 октября – захват заложников в Театральном центре на Дубровке, Москва. 
▪ 2002, 27 декабря – взрыв здания администрации в Грозном. 
▪ 2003, 5 июля – самоподрыв двух женщин-террористок на рок-фестивале «Крылья» в Тушино (Москва). 
▪ 2003, 5 декабря – взрыв электрички в Ессентуках. 
▪ 2003, 9 декабря – самоподрыв женщины-террористки возле гостиницы «Националь». 
▪ 2004, 6 февраля – взрыв в вагоне поезда между станциями московского метро «Автозаводская» и «Павелецкая». 
▪ 2004, 24 августа – взрывы двух российских пассажирских самолетов Ту-134 и Ту-154. 
▪ 2004, 31 августа – взрыв около входа на станцию метро «Рижская» в Москве. 
▪ 2004, 1–13 сентября – захват заложников в средней школе № 1 города Беслан. 
▪ 2007, 13 августа – подрыв поезда «Невский экспресс». 
▪ 2008, 6 ноября – подрыв террористкой-смертницей маршрутного такси во Владикавказе. 
▪ 2009, 22 июня – подрыв террористом-смертником кортежа президента Ингушетии. 
▪ 2010, 29 марта – подрыв террористками-смертницами станций «Лубянка» и «Парк культуры» в московском метро. 
▪ 2010, 9 сентября – взрыв на центральном рынке Владикавказа. 
▪ 2011, 24 января – взрыв в аэропорту Домодедово. 
▪ 2011, 10 июня – убийство Юрия Буданова. 
Википедия 

Прошлое
Лето 2009 года
Махачкала

Нормального автобусного сообщения в этом городе не было. Кто говорил, что запретили власти, чтобы не искушать местных ваххабитов полным салоном автобуса, кто – что директору автобусного парка дали взятку, чтобы закрылся и дал возможность работать маршруткам. Но маршруток здесь было больше, чем даже в Москве, маршруток и таксистов. Республика бедная, таким образом многие зарабатывают. В отличие от цивильной Москвы, где в качестве маршруток работали в основном переделанные фургоны-иномарки, здесь маршрутками работали «Газели», некоторые из которых выглядели так, как будто вышли из-под обстрела. Но водители не унывали – резко стартовали, выжимая все, что можно, из своих парнокопытных, с визгом и пылью из-под колес тормозили на перекрестках и остановках. Удивительно, но «своих» водители часто подвозили бесплатно, причем для кого-то свои были люди родного села, а для кого-то – всего своего народа. Особенно крепкие связи были у лакцев – небольшого, но сплоченного дагестанского народа.
Алена стояла вместе со всеми на остановке, и уже подъезжала «Газель», которая ей была нужна, как вдруг кто-то рванул ее за рукав так резко, что она обернулась.
– Ты что здесь делаешь, с…а джамаатовская?
Незнакомая женщина, одетая по-европейски, хотя и беднее, чем в Москве, смотрела на нее. Алену поразила совершенно немотивированная злоба, написанная у нее на лице.
– Подстилка ваххабитская, думаешь, это ваша земля? Пошла отсюда!
«Газель» подошла. Еще одна женщина, явно уже немолодая, тоже в хиджабе: шагнула вперед, схватила обидчицу Алены за рукав:
– Это ты здесь чужая, проститутка! Чтоб тебе подавиться!
– Я с этой не поеду!
– Тогда иди пешком! А лучше уезжай в Русню, там тебе самое место!
Маршрутка оставалась стоять, даже водитель с интересом наблюдал за разворачивающимся спектаклем. Две женщины готовы были вцепиться друг другу в лицо.
– Пойдем, сестра, садись! – решительно сказала вторая женщина в хиджабе. – Не слушай эту проститутку…
– Извините. Извините…
Алена ушла с остановки – ей было не по себе, и она решила пойти до нужного места пешком, хотя было довольно далеко…
Дагестан – а здесь она была впервые, при-ехала в отпуск повидаться с Лечи – ошеломил своей нищетой, при этом какой-то неукротимой волей к жизни, братским отношением – и в то же время глубоким расколом, прошедшим по этой земле. Джамаатовских, ваххабитов здесь было не большинство, не относительное и даже не абсолютное, ни в одном народе они не составляли большинства, ни в одном городе они не определяли ситуацию – даже в Махачкале, которую они переименовали в Шамилькалу. Но их было достаточно, чтобы республику считали оплотом ваххабизма и терроризма, и самое главное – они готовы были оплачивать свои слова и свое видение мира кровью, не только чужой, но и своей. Их оппоненты свои слова оплачивали только деньгами, да и то не всегда.
Махачкала, красивейший город, стоящий на берегу древнего Каспия, не был похож ни на один другой город. Он занимал большую часть побережья, под махачкалинский горсовет передали всю территорию побережья до Чечен-острова под элитную прибрежную застройку. Но в то время, как на презентациях на экранах красовались высотки «под Абу-Даби» – в городе остро не хватало самого примитивного, дешевого жилья. От бескормицы, рейдов силовиков по горам, опасений нападения со стороны соседней республики сельское население из горных районов тронулось в город, где его никто не ждал. Нормы застройки в городе никто не соблюдал, более того – покупая квартиру, многие умудрялись пристроить к ней большую крытую террасу, веранду или даже переход до другого дома. Строили и на крышах. В итоге при виде этого города возникала только одна словесная ассоциация – Шанхай.
Алена не была джамаатовской – так здесь называли людей, примкнувших к подполью, она надела хиджаб только для того, чтобы обезопасить себя. Она была русской и выглядела как русская, а в этом городе быть русской опасно. Сказывались культурные различия. В России, например, если девушка хохотала с тобой за одним столом, ты купил ей выпивку, и она даже позволила себя немного потискать во время медляка, это не значит ровным счетом ничего. Здесь это означает, что ты «русский биляд» и тебя можно поиметь всей компанией. Но с теми, кто носит хиджаб, не рисковали связываться даже самые отпетые – все понимали, что от подполья последует наказание, и крайне суровое. Единственная проблема – во время зачистки, проверки паспортного режима могут загрести менты, и тогда будет плохо. Но Алена шла по улице – и менты, сидящие в патрульном «уазике» со снятыми верхними половинками дверей (чтобы огонь быстро открывать), не обратили на нее внимания. Менты здесь вообще обращали внимание только на деньги и вели себя как на оккупированной территории. Это значило и то, что они откровенно боялись и ночью без серьезной поддержки никуда не совались…
Она все еще была русской – хотя одновременно и мусульманкой, ислам ей казался чем-то более справедливым, чем то, что творится вокруг изо дня в день, и она изучала его, стараясь примерять нормы шариата к повседневной жизни. Изо дня в день она убеждалась в том, что ислам был бы благом если не для России, то для Кавказа уж точно. Потому что какой-то порядок – лучше, чем никакого порядка и полный беспредел.
Считается, что в России ислам есть, но она убедилась, что это не так. Она ведь был крещеной, но не ходила в церковь потому, что не видела смысла. Церковь выхолостилась изнутри, обряды выполнялись просто так, без смысла. Все превратилось в некую коммерческую организацию, которая продавала услуги спасения точно так же, как другие продают горящий тур в Египет или Таиланд. Как-то раз она увидела объявление на двери храма – свечки, купленные не в церковной лавке, недействительны. А старушки, прислуживающие при храме, зорко следили; и как только человек, поставивший свечку, уходил, мчались, чтобы погасить ее и отдать на переработку – ну и какая тут вера? Но Алена видела и то, что ДУМ, Духовное управление мусульман, от Патриархии отличается несильно. Поэтому она заходила в мечеть, только чтобы приобрести книги, по которым училась шариату сама. Ни в какие группы она не ходила.
Приехав в Махачкалу, она зашла в Джуму – мечеть. Мечеть была большая, красивая, перед ней шла торговля четками и тюбетейками. Мельком она видела выходившего имама, и он ей не понравился чем-то. Возможно, оплывшим от излишеств лицом и большим животом. Имам сел в «Лэнд Крузер» и уехал, она купила несколько книг, каких не было в Москве, и тоже ушла.
Алена медленно шла по заплеванной улице, мимо палаток и магазинчиков, торгующих всякой всячиной. Махачкала была городом, застрявшим в девяностых, просто с неповторимым восточным колоритом. Дешевые вазовские машины с тюнингом, тонированные стекла, постоянные гудки сигналов, бычье, которое здесь все еще сохранилось. Майка, цепура из дешевого золота или даже позолоченная, тапочки вместо нормальной обуви. Вообще, на улице было много молодых людей, не занятых ничем – безработица здесь была заметной, в то время как в Москве ее не замечали, многие безработные на самом деле просто ишачили без договора. Она шла по махачкалинской улице словно призрак – и никто не смотрел на нее, и она ни на кого не смотрела. И то, что происходит что-то неладное, она поняла только тогда, когда увидела стоящий впереди бронетранспортер, перекрывший улицу, и вооруженных людей рядом с ним.
Так и не понимая, что происходит, она ускорила шаг, опасаясь, что впереди что-то неладное, как вдруг кто-то схватил ее за рукав.
– Что…
Какая-то женщина, одетая по-европейски, потащила ее в сторону.
– Вы что, отпустите!
Она затащила ее в магазинчик, торгующий одеждой.
– Ты что, с ума сошла, сестра? Ты куда идешь? Ты что, не видишь?
– Там мой муж!
– Там русисты! А ты в хиджабе! Как думаешь, что с тобой они сделают? Сколько людей уже так пропало?!
– Но он там. Я должна…
Женщина удержала ее:
– Он джамаатовский?
– Нет. Просто мы у друзей…
– Сиди здесь. Давай вместе посидим здесь, сестра. Русисты скоро уйдут, тогда я смогу тебе помочь.
– Но там мой муж!
– Молись Аллаху! – строго сказала женщина. – Ду’а угнетенного доходит до Аллаха сразу же. У вас есть дети?
– Нет…
– Это плохо. Мы, женщины, не можем принимать участие в джихаде. Но быть благочестивой и воспитать детей моджахедами – это и есть наш джихад…
Женщина постелила коврик посреди неразобранных тюков.
– Давай сделаем намаз вместе…
И они стали делать намаз – под глухой грохот крупнокалиберного пулемета с БТР и хлесткие щелчки выстрелов снайперов.

Вечером приехала какая-то машина, белая «Приора». Алену забрали.
Они неслись по ночной Махачкале, проскакивая даже на красный свет. Алена, сжавшись в уголке на заднем сиденье, молчала.
Они проехали Южный пост – их почему-то никто не остановил, менты их как будто не увидели – хотя там стоял федеральный БТР и светили прожектора – усиление. Алена еще не знала, что такие машины – новенькие белые «Приоры» – используют спецотряды ликвидаторов, которые действуют независимо от милиции и в которые входят люди, имеющие кровные счеты к подполью, или родственники президента и министра внутренних дел. Далеко не все в республике готовы были к тому, чтобы Дагестан жил по шариату, и свою точку зрения они отстаивали так же, как и ваххабиты – пулями. Федеральная власть даже не пыталась здесь навести порядок, она просто закрывала глаза на повседневно творящееся насилие, на «профилактику шахидизма» – групповое изнасилование вдов боевиков в РОВД, избиения, убийства, ликвидации. С детства растущие здесь дети понимали, что закон – что российский, что закон шариата – ничто, если он не подкреплен пулями. К чему все это шло, судите сами.
Потом они куда-то свернули – тут был частный сектор, где нищие, советской еще постройки домишки перемежались с роскошными коттеджами за кирпичными заборами в три метра высотой. За один из таких заборов они и заехали – тут в темноте стояли машины – «Нива», еще «Нива», старый «Паджеро» и были какие-то люди. Ее провели в холл – и тут она бросилась вперед. Уткнулась в грудь Лечи, едва не сбив его с ног.
– Ты жив… Слава Аллаху, ты жив… – шептала она.
Она не замечала вооруженных бородатых людей рядом и того, что ее Лечи так же с автоматом, заброшенным за спину. Для нее никого не существовало, кроме ее Лечи.

Прошлое
31 декабря 2010 года
Москва

Всякому моджахеду уже случалось наносить раны тем, кого он любил.
Шамиль Басаев. Книга моджахеда

После той ночи в Махачкале Алена сделала еще один шаг. Теперь она ненавидела Россию и называла ее Русней, как и остальные. Теперь у нее была другая Родина и другой народ.
На следующий день по телевизору показали видео с того дома, где они жили – их приютили друзья Лечи в своей маленькой квартирке, сказав, что нечего платить за квартиру. Там жила семейная пара, его звали Зайпулла, а ее Лейла. Лейла была хорошей мусульманкой, она научила ее готовить местные блюда, а по вечерам, пока мужчины были на улице, они уединялись на крохотной кухоньке и сплетничали. Теперь ее, обгоревшую, показали по телевизору и сказали, что это была шахидка, готовившаяся подорваться у университета…
И Алена, ставшая Зейнаб, окончательно приняла другую сторону. Она пришла к Лечи – там были и другие мужчины – и сказала, что она хочет встать на джихад, воевать так, как воюет он. Лечи нахмурился и сказал, что это не дело, а остальные одобрительно и удивленно на нее посмотрели.
Тогда же в предместьях Махачкалы, в этом доме, она встретила молодого человека, который носил бороду, не носил усов и был одет в камуфляж. Он переговорил с ней, назвал ее сестренкой и подарил несколько изданных на плохой бумаге книжек, сказав, что если она приехала в Махачкалу за религиозной литературой, то это ей будет не лишним. Книжки назывались «Талис Иблис», «Праведные предшественники» и тому подобное. Она только через год узнала, что это был Александр Александрович Тихомиров, известный правоохранительным органам как террорист и исламский экстремист Саид Бурятский. Его потом убили в две тысячи десятом в Ингушетии, и его фотографии показывали по телевизору…
В то время Алена уже жила двойной жизнью. В одной жизни она была начинающая журналистка, с большим будущим, в другой – пособница бандподполья. Правда, ей ничего серьезного не поручали – кого-то встретить, укрыть на несколько дней на квартире, что-то перевезти. Единственное серьезное, в чем она была замешана, – это укрывала несколько дней посылку, которая пришла из Ингушетии – потом пришел мужчина и забрал ее, а потом она услышала про взрывы в метро. Потом она узнала, что это был Ахмед Рабаданов.
Случившееся ее не остановило. Она не понимала, почему все так негодуют по поводу того, что случилось в московском метро, но никто не знает и не хочет знать о том, что случилось с дагестанкой Лейлой, которая учила ее готовить мясной пирог кичи. Почему никто не говорит об эскадронах смерти, рыскающих по Дагестану, о пропадающих каждый день людях. Разве это не такие же люди, не такие же граждане России – почему же мы возмущаемся только московским метро? Алена, ставшая Зейнаб, знала, почему так. Все это потому, что москвичам, жителям Москвы, плевать на всех остальных, они их даже и за людей-то не считают. Все, что находится за МКАД, для москвичей – чернь, и не более того. В этом городе красиво говорят о патриотизме, о единой и неделимой России, но при этом не желают признавать своей маленькую дагестанку Лейлу, которая виновата только в том, что кто-то настучал, сказав, что тут живут боевики. И достучаться до москвичей, донести до них слова страдающих, угнетенных, убиваемых дагестанцев можно только одним способом – показать москвичам, как это страшно.
Смертниц – Дженнет Абдурахманову и Мариам Шарипову – она лично не знала, но предполагала, что с ними сделали. Обе были вдовами погибших лидеров подполья, и, скорее всего, их задержали, доставили в отделение и изнасиловали. После этого неудивительно, что каждая из них согласилась стать шахидкой.
Алена была уже в большей степени Зейнаб, чем Алена. И она уже не ассоциировала себя с русскими.
Ближе к Новому году неожиданно позвонил Лечи и сказал, что он в Новочеркасске, если она хочет, то может прилететь. Алена взяла несколько дней за свой счет и немедленно вылетела. На работе она сказала, что подвернулся дешевый тур, который не хочется упускать.
В Новочеркасске они прожили несколько дней, а потом сели на автобус.
Странный это был автобус.
Казалось бы обычный челночный автобус, какие во множестве колесят по просторам нашей Родины. На Кавказе слишком опасно серьезно вкладываться в бизнес: если не отнимут власти, то обложат данью ваххабиты. Пришлют флешку, и все дела – плати, а то сожжем. Поэтому Кавказ – одно из немногих мест в России, где сохранился челночный промысел. Им обычно занимаются женщины, ездят в Москву или в Турцию за товаром и продают. У кого побольше денег, те арендуют магазинчик на первом этаже жилого дома, у кого денег поменьше – те покупают место на рынке. Но торговки – они везде и всегда торговки, шумные, говорливые. А сейчас как грозовое облако повисло над автобусом, забитым тюками с товаром, на котором они ехали.
Это был старый советский «Икарус», осколок развалившейся империи, доживший до сегодняшнего дня чудом. Челноки закупают много вещей – и потому в задней части автобуса все сиденья были сняты, а вместо них теперь было пространство для тюков с товаром. Торговок было всего несколько, в основном молодые. Смотрели они волком. Сопровождали их двое мужчин, третьим был Лечи, и тут же была она, Алена.
Они прошли легендарный Южный КП на ростовской трассе, откупившись несколькими тысячными бумажками, и поехали дальше.
Одна из женщин напала на Алену, когда мужчины вышли, чтобы купить еды себе и женщинам в одном из придорожных ресторанов. Напала внезапно, молча и страшно, как обезумевшая кошка. Не было ни разговора, ни конфликта – ничего. Вот они сидели – и вот она бросилась ей в лицо, маленькая, легкая, но отчаяние и чудовищный заряд накопившейся злобы придавал ей силы. Алене повезло только в том, что у женщины были коротко пострижены ногти, и лицо ими расцарапать было невозможно. И она была выше и сильнее…
Товарки бросились и оторвали дагестанку от Алены. Все происходило молча, никто ничего не говорил – и от этого было еще страшнее.
В автобус заглянул один из сопровождающих. Он до сих пор немного выделялся нежной кожей лица на подбородке и щеках и немного неравномерным загаром.
– Кто? – спросил он по-русски.
Все молчали, но было понятно и так. Из-под платка сверкали отчаянные, злые глаза.
– Ты так ничего и не поняла, Лала, – сказал мужчина. – Аллаху все равно, кто перед ним, русский, нохчилла, аварец или лакец. Главное – принял ли он Аллаха, правоверный ли он. Ты бросаешься на свою сестру как дикий зверь, хотя должна приветствовать ее именем Аллаха. Проси у нее прощения. Сейчас же проси!

На Третьем транспортном кольце проверка обошлась дороже. Отдали двадцать тысяч.

Падал снег. Темнело. Они неторопливо шли по Москве как семейная пара – Лечи с видеокамерой и она. Лечи все время улыбался и что-то говорил на своем языке, который она понимала слово на слово. Но смеялась… чеченцы вообще главные шутники на Кавказе. Были когда-то…
Как сказать… 
Пронесшийся мимо «мерс» обрызгал их снежной грязью.
– Мне страшно… – сказала Алена и посмотрела на Лечи.
А Лечи посмотрел на Алену и сказал:
– Чего ты боишься, женщина? Ведь Аллах по-прежнему с нами…
Они стояли в центре Москвы, и снег по-прежнему падал, превращаясь в жидкую кашу под ногами…
Ей действительно было страшно. И тут Лечи подмигнул ей и сказал:
– Пошли.
И она пошла за ним. Как делала это последние пять с лишним лет…
Они пришли в какой-то ресторан, там все было занято, но Лечи сунул халдею сотку, и тот посадил их за столик прямо перед витриной. Уже темнело, последний день уходящего христианского года уступал свои права ночной тьме, и они были как на экране телевизора. Алена и Лечи. Точнее, уже Зейнаб и Лечи.
Лечи подмигнул:
– Сиди здесь. И жди.
И она осталась сидеть в ресторане, а Лечи выскочил за дверь…
Мысли были какими-то… медленными. Навестить… маму, что ли. Нет, маме, наверное, соврать не удастся. Она не примет такого.
Алена, ставшая Зейнаб и не испытывающая никаких неудобств в связи с этим, на многое теперь смотрела совершенно по-другому. Москва теперь вызывала у нее смесь сложных чувств, но все они были негативными. Оторопь… неудобство… раздражение… брезгливость… недоумение. Люди, населяющие Москву, больше не воспринимались Аленой как свои соотечественники, русские – они кяффиры, неверные. Они живут не просто так, как предписано в Священной Книге, в Коране, они живут как животные, как свиньи. Их образ жизни, их действия, мысли, чувства, желания, поступки были настолько греховными и ненормальными, что Алене иногда хотелось закричать прямо на улице – неужели вы думаете, что ТАМ действительно никого нет? Неужели вы думаете, что, представ перед НИМ, отягощенные своими злодеяниями, греховными делами и злыми помыслами, вы сможете перед НИМ оправдаться? Не-ужели ров вас не страшит?
Как вы можете жить в аду и говорить, что это рай? Что вы навязываете нам, правоверным? Ростовщичество, продажу матерями своих детей, продажу женщинами самих себя на панели? Власть, в которой нижестоящий обязан унижаться, а вышестоящий в полном праве унижать? Семью, где женщина делает мужское и несет на себе мужское, а мужчина спивается под забором. Вы это предлагаете нам? 
Вы называете нас экстремистами, но на деле мы – праведные. Мы не миримся со злом – и потому вы, как носители зла, боитесь нас и отрицаете нас. Мы рожаем детей – и вы, бездетные, боитесь нас, потому что наши дети наследуют землю ваших детей, которые так и не родятся. Мы уважаем стариков – в то время как вы ждете, пока ваши старики умрут, чтобы не помогать им и заполучить их квартиры. Наши мужчины сильны – и ваши мужчины ненавидят нас ненавистью труса и слабака. Наши мужчины готовы воевать за то, что принадлежит им, они не стерпят унижений и оскорблений – в то время как вы давно забыли о чести. Мы готовы положить все наше имущество и самих себя перед Господом миров в обмен на рай – в то время как вы даже нищему перед папертью раздумываете, сколько дать. У нас есть вера, дающая силы жить, в то время как вы – носители куфра. И вы несете свой куфр нам, вместо того чтобы самим причаститься живительной веры. Вы несете чуму, вы сами – чума. Вы убиваете – чтобы куфр распространялся по земле. 
Видит Аллах, не мы начали войну. Это вы пришли на земли мусульман, чтобы нести свой куфр, чтобы растлевать детей, чтобы лишать весь мир надежды на милость Аллаха. Как правоверные – если они правоверные – могут спокойно взирать на все это? 
Ваша вера? Она давно уже истлела, как половик, о который вытирают ноги уже целых два тысячелетия. В ваших храмах золото и изображения вашего Бога, в то время как в мечети может переночевать любой правоверный, которому негде ночевать. Ваши священники давно говорят, что надо уважать власть, вместо того чтобы говорить о борьбе с грехом и безверием. Вы верите в Бога, но ваша вера выражается лишь в том, что вы поминаете его время от времени и бросаете деньги в ящик с прорезью в храме, когда нагрешите особенно сильно. Даже пятиразовый обязательный намаз – действие, подтверждающее веру и готовность действовать во имя веры, в то время, как вы поминаете своего Господа, только совершив харам. 
Ваша вина? Ваша вина в молчании, ибо оно громче любых ваших слов. Каждый из вас виновен, ибо не возроптал против зла, не сделал ничего, чтобы остановить творящееся зло. Дагестан, Чечня, Афганистан, Палестина, Сомали… список долгий, и все это творят правители, которые правят вами и правление которых вы молчаливо одобряете. Вам плевать на все, на политику, на государство – вам плевать, что где-то далеко от вашего имени убивают правоверных, виновных лишь в том, что они не смирились со злом. Но Аллах – с праведными, и мы покажем вам… 
И тут она увидела Лечи. Он стоял на противоположной стороне маленькой московской улицы, за его спиной был какой-то магазин с витриной, а на лице его была улыбка. В руке его, торжественно протянутой вперед, что-то было, и она поняла, что это подарок. Что он на самом деле любит ее, любит больше, чем кого бы то ни было на земле, потому что сам еще вчера говорил, что Аллах не велит праздновать Новый год, что это харам – но сегодня он купил ей подарок, потому что она так этого хотела. И она подалась к нему из-за стола, и приложила ладони к окну, окно было холодным – холодным, но снежинки моментально таяли, прикасаясь к нему, и превращались в слезинки.
Она выбежала навстречу ему как раз в тот момент, когда между ними резко затормозил белый фургон с высокой крышей, а когда он двинулся снова, Лечи уже не было, была только витрина. Несколько секунд она стояла, не понимая, что происходит, а потом… потом она побежала за фургоном, который увез от нее ее Лечи, прямо по развезенному мокрому асфальту старой московской улочки. И когда свет фар идущего навстречу внедорожника высветил ее, а резкий, почти корабельный гудок едва не оглушил – она не остановилась.

Ребенка она потеряла…

Информация к размышлению

Документ подлинный

Махачкалинский футбольный клуб «Анжи» 23 августа провел на московском стадионе «Локомотив» матч Лиги Европы с голландским АЗ. Однако игра запомнилась не столько победой «Анжи» (1:0), сколько акцией фанатов московских клубов. Они пришли на стадион, чтобы поболеть против махачкалинцев, и весь матч выкрикивали оскорбительные кричалки в адрес «Анжи». А после игры фанаты устроили драку в метро. 
Вообще-то руководство «Анжи» хотело проводить домашние матчи в Дагестане – на махачкалинском стадионе «Динамо», где команда принимает соперников в чемпионате России. Однако играть матчи Лиги Европы в Махачкале по соображениям безопасности запретил УЕФА. 
Европейских футбольных чиновников можно понять. Поиск по новостям «Ленты. ру» по слову «Дагестан» дает следующие результаты: «В Дагестане убили капитана полиции», «В Дагестане убит глава селения», «Мощная бомба обезврежена в мечети Хасавюрта», «В Хасавюрте обстреляли прихожан мечети», «В Махачкале убили полицейского», В Дагестане упавший в пропасть броневик взорвался», «В Дагестане убили двух полицейских». И это только за последнюю неделю. Бои, теракты, убийства полицейских и бизнесменов происходят на территории республики почти ежедневно. 
«Анжи» пытался убедить УЕФА, что играть в Махачкале вовсе не так опасно, как думают в Европе, но с учетом того, что сами махачкалинцы летают в Дагестан только на матчи, а тренируются на базе в подмосковном Кратове, любые аргументы клуба выглядели не слишком убедительно. 
Первых соперников по Лиге Европы – венгерский «Гонвед» и голландский «Витесс» – «Анжи» принял в Раменском на стадионе «Сатурн». Играть с АЗ на «Локомотиве» решили по двум причинам. Во-первых, стадион удобнее расположен для болельщиков «Анжи», которые захотят приехать на матч. Во-вторых, на стадии четвертого квалификационного раунда Лиги Европы УЕФА предъявляет более высокие требования к аренам. Означает ли это, что на дальнейших стадиях турнира принимать соперников в Раменском «Анжи» не сможет, неясно. 
Зато 23 августа стало ясно, что выбор «Локомотива» в качестве места проведения матча оказался ошибкой. Группа московских болельщиков пришла на стадион, чтобы скандировать речевки «Русские, вперед!», «Е**ть Кавказ, е**ть!» и другие популярные у националистов лозунги. Ни для болельщиков «Анжи», ни для футболистов этой команды, ни для телекомментаторов, которые старались сделать вид, как будто ничего не происходит, ситуацию комфортной не назовешь. 
Давно известно, что многие фанаты московских клубов придерживаются правых взглядов, а часть из них является националистами. Настроения столичных болельщиков неплохо отражает самый популярный комментарий к видеоролику об акции на YouTube – он содержит, например, фразу «хачкалу вашу давно пора сжечь полностью». 
«Локомотив ненависти» 
Kavkazweb.net 

Ночь на 03 июня 2015 года
Ближнее Подмосковье

Никогда не прощу большевикам то, что они сделали с нами. 
Они виновны, виновны так, как никто и никогда не был виновен, но совсем не в том, в чем их обвиняют. В другом. Они отдали власть народу, тем самым заложив механизм его уничтожения. 
Власть не может и не должна принадлежать народу, народ – это слишком аморфное и расплывчатое понятие, чтобы иметь дело с таким четким и конкретным понятием, как власть. Власть должна принадлежать группе или прослойке людей, кровно заинтересованных в ее сохранении или упрочении – иначе и государство и народ погибнут. Власть должна быть у того, кто осмелится взять и нести ее. Ибо это очень тяжелая ноша… 
А большевики поступили просто. Первым делом они перебили или изгнали тех, кто мог и способен был принять на себя бремя власти и ответственности. Офицеров, дворян, купцов. Чтобы обезопасить свое правление, они придумали дичайшую систему правления большинства, которой не существовало ни в одной стране мира. По сути СССР был самой демократичной из демократичных стран – только у нас большинство на что-то влияло, в западных странах оно просто голосовало на выборах за того, про кого скажут хорошо по телевизору. И этим самым большевики убили и народ и державу. 
Когда в Великобритании ирландские католики начали террор – полковник, сэр Дэвид Стирлинг обратился с запиской в британское правительство с предложением организовать контртеррор. У вас отряды террористов, а мы создадим отряды лоялистов! Которые и будут отвечать ударом на удар, пулей на пулю, смертью на смерть. Официально это предложение принято не было, но в то же время отряды лоялистов действительно возникли. Именно благодаря им удалось перевести войну из состояния освободительной войны северных графств в войну между местными католиками и местными протестантами, мини-гражданскую войну. Этот же офицер во время Второй мировой собрал собственный отряд и уничтожил на стоянках больше самолетов Люфтваффе, чем британские летчики уничтожили их в небе. По сути сэр Дэвид Стирлинг стал основателем спецназа в современном его понимании, а его полк до сих пор продолжает существовать как SAS, специальная авиадесантная служба, двадцать второй полк специального назначения. 
А теперь скажите мне, кто из советских людей сделал что-то подобное? Кто из советских офицеров создал специальный отряд для террора в Пакистане, в тылу банд моджахедов? Кто из казаков создал отряд для действий на территории Чечни? Кто вообще сделал хоть что-то, чтобы бороться с кем-то другим, кроме своего государства? Никто и ничего. Все сидели как птенцы в гнезде и ждали, пока кто-то что-то положит им в рот. Все предусмотрено, все учтено, дальше будет только лучше, государство позаботится о нас. Вот за это я и ненавижу коммунистов. 
Отдельно про интеллигентов. Эти б… не могут существовать без государства, они паразитируют на государстве, они получают деньги за всякую срань и ни разу в жизни не сделали ничего полезного. Но эти твари искренне, до корч, до зубовного скрежета ненавидят государство, считая в то же время, что оно им что-то должно. Надо было в свое время принудительно выпихнуть всю интеллигенцию в Израиль, где им, с их дипломами искусствоведов и филологов, ничего, кроме ассенизаторской работы, не светило. 
Вы напоминаете мне четырнадцатилетних подростков. Которые ненавидят родителей, борются с ними – и в то же время ничего не могут без них. Вы готовы идти на антиправительственный митинг, вы готовы перепостить по всему Интернету очередную статейку, сочащуюся ядовитым бредом, но никто из вас не сделает и шагу, чтобы встать рядом с очередным Иваном Агафоновым напротив очередного Расула Мирзаева. А если не будет государства с его тюрьмами, ОМОНом и Басманным судом, вас просто вырежут ваххабиты, один за другим. 
Но я все еще верю в вас. И надеюсь, что вы повзрослеете, пока не станет слишком поздно… 

Паша Ахмеднабиевич, пусть земля ему будет пухом – жаль, что дохлый, но ничего не попишешь, дал несколько наколок, которые необходимо было проверить. Или, как говорят те, кто в теме, – реализовать. Некоторые имена я тут же и слил Сереге, пусть ими по официальным каналам занимаются. Но кое-что надо было пробить самому. Точнее – самим.
Меня заинтересовало одно место во Владимирской области, которое он упомянул. Тихое такое, неприметное место. Небольшой городок, а дальше дорога. На дороге – поворот, и там еще дорога. Холмистая такая местность, повороты тут крутые. По обе стороны от дороги тихие деревеньки, шпили колоколен, стада коров. Это место слишком далеко от Москвы, чтобы всю землю скупили иностранцы, хотя земля хорошая. Возможно, даже я куплю что-нибудь здесь, когда все это закончится. Чтобы просто жить… когда-нибудь. Когда-нибудь…
Дорога эта длиной тридцать два километра – я проверил. Транспорта практически нет. Автобус по этой дороге ходит два раза в неделю, хотя на одной из полузаброшенных автобусных остановок я заметил остатки расписания, из которого следовало, что он ходил раньше пять раз в день. Это было в той стране, где Чечня была процветающей передовой автономной республикой, Салман Радуев был секретарем райкома комсомола, Джохар Дудаев – генералом ВВС, а Шамиль Басаев студентом Института нефти и газа. В этой же стране – считали, что проложить тридцать два километра вполне приличной асфальтированной дороги до самого последнего в районе колхоза просто необходимо, равно как и пустить автобус пять раз в день, пусть почти никогда он не набирает достаточно пассажиров. Эта страна мертва, но что-то еще осталось от нее. Как эта дорога и мои воспоминания.
Я не мог тогда ее защитить. Сейчас могу защитить то, что осталось.
Машин здесь практически нет. Цена на топливо не способствует. Лишь иногда прогудит самосвал или трактор, а легковых и вовсе… можно полдороги ехать и ни одной не встретить. Для москвича это звучит дико, но это так. И тем лучше для меня.
Иван занял позицию за поворотом на моей машине. Мой «Форд», который я отдал Ивану, забрызган грязью, обычная неприметная машина, которую можно использовать для скрытого патрулирования. Иван – настоящий мент, он вооружен и знает, что делать. Самая большая опасность ему угрожает от местных гаишников, которые могут заинтересоваться: а чего это здесь шакалит их московский коллега. Но я надеюсь, что Иван разберется с этим, если проблемы возникнут. Под стеклом у него – видеокамера, подключенная не к карте памяти, а через переходник к большому жесткому диску на полтора терабайта, который я купил в компьютерном магазине во Владимире специально для этой нужды. Иван никого не останавливает без крайней нужды и даже не светится. Его задача – сидеть там, фиксировать, какие машины проезжают по этой дороге. Особенно интересны машины с московскими номерами – мы их пробьем по базе, при необходимости подключим Сергея.
Я вынужден использовать «Субурбан», потому что места здесь глухие и не везде можно проехать, сразу за околицей начинается непролазная, густо замешанная колесами тракторов и комбайнов грязь, почти такая же, как в Чечне. Перед тем как ехать сюда, Иван вышел на связь и попросил пробить по базе этот «Субурбан», ему ответили, что в угоне он не числится. Значит, какое-то время на нем можно ездить. Хозяин, который мог бы объявить машину в угон, нашел свой последний приют в безымянной могиле на подмосковном карьере, его еще не хватились – видимо, часто ударяется в загулы. Но я не намерен рисковать – следующий день, и все.
Оставив Ивана караулить трассу, я прокатился на большом комфортабельном внедорожнике через всю эту дорогу. Наверное, необычную здесь машину запомнят, но мне плевать: когда полиция начнет задавать вопросы, меня здесь уже не будет. Сначала я даже думал бросить эту машину здесь, но потом решил, что это слишком рискованно. Припаркую где-нибудь во Владимире, незапертую – пусть угоняют…
Тесные стада домов, увенчанные зелеными уже шапками деревьев, колокольни, фермы. Поверите или нет, но едва на слезу не пробило. Остаться бы здесь… да нельзя.
Машину я загнал в лес, примерно в десяти километрах от того места, которое мне было нужно. Накрывать ее чем-то не стал, это вызвало бы подозрение. Пусть лучше думают, что москвичи приехали по грибы, чем что тут происходит что-то подозрительное.
Перед тем как облачаться, посмотрел на экранчик телефона – одно деление. Связь плохая…
У машины я полностью переоделся. Надел полный костюм от 5.11, шапочку, которая легко раскатывается в маску. Взял сучья, нарвал травы и лопушиных листьев и надел костюм Гилли, какой используют снайперы – у нас они называются «леший». Если кто-то увидит меня в таком облачении, сойдет с ума, но я не намерен никому давать такой шанс. Я намерен передвигаться лишь ночью и к утру выйти в назначенное место.
За селом, в котором асфальтированная дорога заканчивается, есть еще одна дорога. Она числится лесовозной и не заасфальтирована. Когда-то давно ее регулярно подновляли и посыпали щебнем, потом бросили. Дорога эта ведет в лес.
В лесу есть хозяйство. Лесное, точнее – лесозаготовительное. Раньше тут была и лесопилка. Теперь – вроде как нет. По словам Паши Ахмеднабиевича, он купил это лесозаготовительное хозяйство по просьбе важных людей. Место тихое…
Перед тем как ехать сюда, я полазал по Интернету и кое-что нашел. О том, что юридическое лицо, которое раньше представляло этот лесозаготовительный колхоз, уже два год как банкрот. По крайней мере, выписка из ЕГРЮЛ говорила об этом.
Еще мы с Иваном покатались по городу и поговорили с людьми. Точнее – он меня возил, а я выходил и выяснял то, что нужно. Купил местную газету и посмотрел цены на квартиры. Зашел на местный рынок – наглые, золотозубые рожи дали мне больше информации, чем милицейская сводка. Общение с продавщицей билетов в кассе полузабытого автовокзала мои догадки подтвердило…
Интересно, почему мы так легко отдаем свое жизненное пространство? Почему все спокойно продают свой пай земли заезжему, да еще чужой национальности. Ну хорошо, не представляешь ты толком, зачем этот пай нужен – ну и пусть у тебя будет. Как же просто мы уступаем. И почему в глазах этой тетки усталая покорность, и в то же время она так легко рассказала мне то, о чем стоило бы помолчать. Ждет защиты?
Где мужчины? Русские мужики, которые испокон века сеяли хлеб, а когда на их землю приходил враг – соединявшиеся и вышвыривавшие врага вон, будь он хоть Гитлером, хоть Наполеоном? А ведь неподалеку родовое поместье князя Багратиона, то самое, куда его привезли умирать. Кавказца, кстати, и русского генерала, каким он навсегда останется…
Облачившись в костюм, делающий меня похожим на лешего, я собираю винтовку. Пока она будет у меня в чехле, не дело зря светить оружием. Пусть лучше говорят, что видели странного человека с лопаткой в руке, чем человека с винтовкой, похожей на ту, которые в фильмах показывают. Так что винтовку – за спину, а в руки лопатку. Хорошая лопатка, Cold Steel Special Forces Shovel, которая делается американцами из хорошей стали, представляет собой почти точную копию малой саперной лопатки, которой можно обезглавить человека. Лопатка заточена как бритва, и я уверен, что попаду ей в человека с тридцати шагов, если будет нужно.
Первые сотни метров дались сложно, потому что тут была трава и кустарник – орешник, на который цеплялся проклятый Леший. Затем пошло проще – травы тут уже нет, света для нее не хватает. Только мягкая листва, многолетний слой которой мягко пружинит под ногами. Направление я брал по прибору GPS-навигации и старался не шуметь. Спешить не нужно, в лесу никто не спешит. Они от меня никуда не денутся.

Ближе к утру я вышел к населенному пункту, который до сих пор числился на карте, но фактически не существовал.
М-да… Интересно, а как быть с тем, что укушенный собакой пролетает мимо рая? Или для тех, кто ведет джихад, это неважно?
Первое, что я понял, как оказался здесь, – это то, что лесопилка, некогда дававшая жизнь целому поселку, уже не действует. Целый цех, построенный когда-то как ангар, в котором стояло оборудование, обветшал, горы опила давно почернели и сгнили. Доски облезли и посерели, краска пошла пузырями, а там, где раньше были штабеля бревен, сиротели почерневшие от времени обрубки…
Но здесь зачем-то были собаки, их лай я хорошо слышал.
Я немного поразмышлял на тему, где лучше мне встретить утро – на крыше заброшенной лесопилки или в лесу, выбрав видное место. Привычно осторожно я отступил в лес.
Сейчас я смотрю в лицо одного из местных хозяев – симпатичного, нагловатого, накачанного кавказца лет тридцати. Он здесь хозяин жизни – вон там стоит его поджарый, прямо за домом, у него вон там магазин, единственный на все село, цены в котором могут быть какие угодно – а вон там проживают его сородичи, машины у которых попроще – «десятка» и «Приора». Он улыбается, он смотрит на обтерханного русского мужичка как хозяин жизни, нагло и самоуверенно – и все в его жизни хорошо. За исключением того, что я смотрю на него через оптический прицел винтовки, и для того, чтобы оказать ему лучшую в жизни услугу – превратить в шахида, я имею в виду, я должен лишь переместить палец повыше и сделать короткое движение.
И все.
Лесопилка не работает, но лес здесь пилят. Просто не на доски, а срубают сучки… не знаю, как это дело называется, не силен в заготовке леса, дальше распиливают на бревна, грузят на лесовозы и отправляют. Куда… ежу понятно куда. Здесь неподалеку проходит линия железной дороги и есть заброшенный полустанок, вот туда и отвозят по самовольно прорубленной дороге. Там нужные люди не железке оставляют платформы, потом забирают – уже с древесиной. Ветка эта тоже полузаброшенная, хотя поезда по ней, случается, что и ходят. Здесь когда-то проходило третье кольцо ПВО Москвы, поэтому нужна и железка, и дороги, и работа людям – все тогда было нужно.
На лесной работе работают рабы, а этот молодой красивый кавказец их охраняет. Точнее – сторожит, для охраны нужно намного больше людей, а он тут один, и даже не особо напрягается. И еще тут работают закупы. Это такое слово из древнерусской истории. Рабов в России не было, а были закупы. Они работали на хозяина бесплатно до тех пор, пока не отработают долг, а потом считались свободными. Раба от закупа отличить довольно просто – я, например, отличу безошибочно. Закуп – это обязательно кавказец. Который чем-то накосячил, потерял деньги на рынке, например, проиграл что-то – и здесь отрабатывает долг. Раб – это русский. Всегда раб – это русский.
Как же далеко мы зашли – всего за два поколения. Два поколения назад деды этих же людей, отец этого обтерханного дедка строил здесь железку, жилы рвал, но строил. Копал капониры для диковинно выглядящих остроносых ракет, которые должны были защитить столицу его Родины от агрессора. От врага. А еще раньше он вышвыривал со своей земли немцев, в пух и прах разбивая хваленый немецкий вермахт. А сейчас его потомок как-то виновато оправдывается перед молодым кавказцем. 
Он ведь, наверное, не совсем как раб работает. В лавке жратву, курево получает – это и хватает, это и слава Богу. Из дома никто не выгоняет. Ну а то, что иногда кавказцы чего учинят, ну что же делать. Он, наверное, даже по-своему счастлив бывает. Знаете чем? Что всем тяжело, как ему, зато хозяин есть, вон ему пожаловаться можно. 
Помните, как в брежневские годы диагноз ставили, жесткий и хлесткий, как удар кнутом, – хозяина нет. Ну вот, теперь хозяин есть. Счастливы? Наверное, счастливы. 
Я от этого деда, от такого же, как я, русского, можно сказать, от деда своего отстою на миллион лет. На миллион световых лет. На поколения, на континенты, разделенные горными хребтами. У него – нехитрая жизнь в лесном окружении, у меня – винтовка с оптическим прицелом и вкус крови с прокушенной губы… 
Но все же мы один народ. 
Далеко зашли, далеко… 
Ага… Этот дедок бригадир, наверное. Вон, хозяин встал, пошел закупов поднимать. Тупые они. Что вольные тупые, что в рабстве тупые, нет от них никакой пользы. Они даже для себя не будут работать, западло им работать. Они берут. Просто приходят и берут, и неважно, кому это принадлежит. Они приходят и присваивают, и ты должен смириться с этим или вцепиться зубами в глотку. Они берут все… землю, женщину, дом. Для них мир крутится возле собственной персоны, каждый из них имеет свой маленький мирок, в котором каждый предмет, неважно, живой или неживой, предназначен для того, чтобы развлекать, ублажать его, удовлетворять какие-то его потребности, и он существует только ради них, ради их существования. По мне – их на нашей земле уже слишком много. Пора проредить ряды…
Ага, хватит курить. Взялись за бензопилы, один злобно посмотрел на дедка. Ага… куда сигарету, придурок. Сгоришь ведь, не доставишь мне удовольствия…
Взревели пилы. Сейчас с глушителем стреляй – не услышат…
Ладно, хватит пока…
Ага… звонок. Вибровызов конечно же. Как удобно стало – раньше рацию развертывай, а теперь – звони на здоровье…
– На приеме…
– Движение. Равчик, черного цвета. Идет на тебя.
– Что в салоне?
– Одна баба. Русская.
– Стопнул?
– Не. Через стекло видно было.
Значит, на заднем сиденье могут быть и еще бабы. И не бабы.
– Добро. Паси выезд.
– Есть…

Ее звали Патимат, и это было ее настоящее имя. То, которое дали ей родители – в отличие от неверных, она не должна была принимать другое имя при переходе в ислам. С этим именем она должна была умереть…
Патимат родилась в Дагестане, в населенном пункте Кизляр, славном своим холодным оружием. Она выглядела почти как русская – ее отец был русским, инженером, присланным сюда, чтобы на берегу Каспия возвести завод по производству торпед и морских мин. Как тогда и было принято – женился он на местной, высмотрел на танцах симпатичную девчонку. Ни его, ни ее не обвинили в оскорблении чести нации…
Детство Патимат пришлось на то время, когда не стало ни торпедного завода, ни закона – страна сменилась еще раньше. Она с удивлением узнала, что она, оказывается, русская – так ее теперь называли. И ее отца тоже так называли, а еще в Дагестане они стали людьми третьего сорта.
Сам по себе Дагестан – своего рода мини-СССР. В отличие от других республик, мононациональных (Чечня) или бинациональных (Кабардино-Балкария), Дагестан имеет несколько крупных национальных групп и больше тридцати мелких, иногда проживающих всего в одном селе. Это не считая грузин, армян, даже немцев, переселившихся сюда еще при Екатерине для окультуривания горцев. Эти люди совершенно разные, они говорят на совсем не похожих друг на друга языках. Но есть в них кое-что общее: в случае конфликта род, община, племя всегда вступается за пострадавшего. На Кавказе сдерживающим фактором к совершению преступлений испокон века служил не закон, а опасение пустить с горы валун кровной мести. Те, кто не придерживался этих правил, держался разобщено, становились «навозом для других народов». Им стали русские, которых в пятьдесят девятом году прошлого века было двадцать процентов населения, а сейчас – четыре процента.
Первоначально в республике просто было плохо. Люди начинали зарабатывать кто чем может, рядом была Турция и был Иран – только Каспий переплыви. По сравнению с пустыми полками последних советских лет в Иране было просто изобилие товаров. Челноки ездили, привозили товар и продавали. Лихие люди их грабили, но за челноков всегда заступались их род и народ. За русских опять никто не заступался.
Когда в Чечне была война – в республику въехали двадцать девять тысяч чеченцев, отношение к русским было у них соответствующим, именно чеченцы избили отца Патимат так, что он потом умер. Правда, чеченцам дали потом окорот сами дагестанцы – им не нравилось, что кто-то хозяйствует на их земле, а лихих людей хватало.
Патимат, названная местным именем, с детства помогала матери на рынке. Когда мать несколько раз ограбили и лишили всех средств, она пошла работать реализатором на знаменитый Бештойский рынок. Патимат была с ней.
Там она познакомилась с мусульманами. Точнее, с парнем – мусульманином, который пообещал защищать ее и ее мать. Это было не лишним, потому что население в республике делилось на хищников и травоядных. Причем хищников в республике было намного больше, катастрофически больше – и им приходилось схватываться друг с другом за немногочисленную добычу, а то и просто так. За ареал обитания. Кровь лилась рекой, и так случалось, что немногочисленные травоядные тоже превращались в хищников. Так, лучший профессиональный убийца в республике был русским – но это ничего не решало. Потому что в некоторых селах убийствами на жизнь зарабатывали ВСЕ МУЖЧИНЫ СЕЛА. При такой обстановке удивительно, что уважали женщин. Да, уважали. Но только тех, за кого могли заступиться – человек, род или народ.
Патимат никогда не задавалась вопросом, плохо или хорошо они живут, правильно или неправильно. И никто не задавался. Словно какая-то злая сила сковала изначальное стремление людей к хорошей, к нормальной жизни. Все вертелись в этой кровавой карусели, и все самые последние подонки понимали, что это не есть хорошо, что можно и по-другому, что совсем недавно жили по-другому. Но восстановить ничего не пытались. 
В те годы ислам только нарождался, в ходу был самый дремучий и жестокий национализм. Естественно, родителям не понравилось, что сын живет с русской, пусть даже с правильным именем. К полукровкам относились еще хуже, чем к чистым русским, это считалось предательством нации, когда в ребенке половина русской крови. Ахмед объяснил, что родители никогда не примут их брака. А единственный выход – это стать мужем и женой по шариату. Так они и сделали, воспользовавшись услугами молодого имама, съездившего на два года в Саудовскую Аравию.
Сама Патимат никогда не была особо религиозной. Семья все же была русской, а нищета и тягости, навалившиеся после смерти отца, не давали возможности делать намаз или что-то в этом роде. Но Ахмеда она любила и ради любви к нему постепенно втянулась. Начала обсуждать Коран, встречаться с сестрами, у многих из которых мужья бегали по горам. Их никто не грабил – ваххабитов в республике было немного, но даже видавших виды командиров племенных ополчений поражала их жестокость и фанатичность. История, когда дядю застрелила собственная племянница, обозвав муртадом и мунафиком, тяжело переживала вся республика. Для горца семья – это святое, это убежище, и ждать пули в спину от одного из членов семьи – хуже смерти…
Но Патимат изучала и понимала другое. Она вдруг узнала, что в исламе напрочь запрещен национализм, что Аллаху все равно, какой ты национальности. Что в исламе есть справедливость и нет ничего, кроме зякята – на базаре, на котором они торговали, редко когда удавалось отдать за место меньше третьей части выручки. Что в исламе категорически запрещены не то что разборки, но и простые склоки между правоверными.
Закончилось все это тем, что во время изучения Корана в квартире выломали дверь и ворвался спецназ….
Патимат привезли на базу спецназа, расквартированного в пансионате «Дагестан». Там ее изнасиловали несколько человек, среди которых были как русские, так и дагестанцы. Когда требовалось совершить преступление – все национальные проблемы забывались, начинался полный интернационал. Таким образом профилактировали шахидизм, но на деле просто вымещали за испытываемый страх и мстили за погибших друзей. Не имея возможности отомстить живым, мстили мертвым, закапывая на свалке и лишая возможности родственников прийти на могилу. Не имея возможности мстить мужчинам, мстили женщинам, как умели и как хватало совести. Закона здесь уже давно не было, закон заменила месть. И самое страшное, что государство тоже поддерживало месть, вместо того чтобы поддерживать закон.
После этого никакой другой дороги ей не оставалось…
Ни один из братьев не мог теперь взять ее в жены – ни шариатским браком, ни каким другим. Дагестан, несмотря на то что народа там много, республика очень маленькая: в Махачкале кто-то обо…лся – в Ботлихе воняет. Для всех она была порченой. В России она могла бы жить, даже, наверное, нашла бы кого-то. В России люди – человеческая пыль, у каждого свои дела. В Дагестане – есть общество, без поддержки общества ты не можешь жить. Тебе не продадут хлеб, не дадут место на рынке, ничего у тебя не купят.
Можно просто умереть.
Сюда, в глушь, она приехала как бы за товаром, но во Владимире она и ее несколько подруг по несчастью слезли с автобуса и сели на другой. Потом, в древнем русском городке, которому восемьсот лет и в котором живет десять тысяч жителей, их встречал грузовик, потому что автобусы не ходили.
Здесь, в лесу, она почувствовала себя удивительно хорошо и покойно. Пусть здесь лес, чужой и страшный для выросшей в горах, но зато здесь очень спокойно. Только старухи да старики, доживающие свой век, плюс лесопилка, на которой трудились кавказцы. Здесь не было людей… для кавказца это непривычно, он привык жить во многолюдье и на людях, а тут был просто лес и просто нищая, умирающая деревушка. Но для нее это было благом… у себя в республике на каждом шагу она кожей чувствовала взгляды. Презрительные. Отвергающие. Помоящие. Требующие. Здесь этого не было. Там, где она родилась, казалось, что она не человек, а часть какого-то огромного, живого организма. Нация. Народ. Там это было не просто словами, как в Русне. Этот организм признавал человека своей частью, но в то же время вся жизнь была подчинена требованиям единого, требованиям этого самого организма. Убей. Умри. Не утрать честь. Десятки требований, каждое из которых должно быть выполнено, иначе ты потеряешь намус, честь, и общество отвергнет тебя, как недостойного. Здесь, в Русне, на ее бескрайних просторах, можно было забиться в такую вот глушь, уехать в деревню, где тебя никто не будет знать, и жить там до конца жизни, тихо и незаметно. В ее республике это было невозможно, там все знали про всех все.
Она собирала зелень на примитивном огородике, когда увидела диковинную для этих мест машину – «Тойота РАВ-4», медленно ползущую по протоптанной колее между двумя рядами покосившихся, посеревших от старости деревянных домов…

Та-а-а-ак. А это еще что такое…
Тот самый «равчик», то есть «Тойота РАВ-4». Новый, сто девяносто девятые номера. Москва.
Тонированное стекло – через деления прицела. Интересные дела… Интересные.
Остановились. Как раз напротив того дома, который был лучше других и казался обжитым. Около которого я видел женщину, собиравшую на огороде зелень… явно кавказку.
От лесопилки неловко бежит молодой кавказец, разбрызгивая грязь.
Из машины – пассажирское место – высаживается еще один. Вот этот – уже интересно – за тридцать, даже ближе к сорока, загорелый, сломанный нос. Явно не отсюда… я обладаю возможностью быстро различать, кто в России живет, а кто иностранец или жил долгое время за границей. Не знаю, как получается, но получается…

– О… салам алейкум, брат!
– Салам, Салам… вырос-то…
Их дружба начиналась давно. Еще когда пацан из выпускного заступился за малолетку – второклассника, которого травили. В этом деле – в терроре – многие знали друг друга с детства, у многих была одна судьба. Различались только детали…
– Как дела, брат? Все готово?
– Да. Самед все сделал.
– Хорошо. Мы отвезем пояса, а ты – следом сестер. Где размещать знаешь?
– Да. Ваха говорил…
Открылась дверь, из машины вышел водитель. Женщина.
– Ва-а-х…
– Она нам сестра…
– Прости, брат. Прости.
– Давай. Надо дело делать.
– Хорошо. Пошли.

Вот так-так… Явно русская. И в компании вахов.
Что в первую, что во вторую – женщины были. Известнее всего – белые колготки, снайперши из Прибалтики, говорят, пара украинок была. Кавказцы их не особо уважали, норовили кинуть. Бывали, конечно, исключения – так одна прибалтийка с Басаевым жила. Когда эту прибалтийку поймали, ее привязали за ноги к двум БТР – и машины разъехались по своим делам.
Но эта по возрасту не подходит ни для первой, ни для второй войны. Молодая.
Дело дрянь. На прицеле – антибликовая крышка, а вот на объективе аппарата – нет. Да и вообще аппарат засечь гораздо проще…
Аккуратно, аккуратно.
Та-а-к…
Есть. Еще раз. Еще…
Немного в сторону – как думаете, почему у нас такие большие потери? Почему мы теряем людей направо и налево, идут гробы. Там расстреляли, тут подорвали. 
У кого нам стоит поучиться – это у американцев. Внимательно так поучиться. 
Например, то, как они развили концепцию снайпинга. Снайпер теперь не одиночка, у армии снайперская команда составляет не два человека, а четыре, у морской пехоты – шесть человек. Все они обучены тому же, чему и снайпер, скрытному перемещению, наблюдению, передаче координат и данных… 
Снайперская группа морской пехоты, отправляясь на задание в числе обязательного снаряжения, теперь имеет фотоаппарат. Обязательно цифровой, с возможностью передачи данных – а то и видеокамеру. Снайперская группа идет впереди всех и занимается больше разведкой, чем собственно снайпингом. 
Сделанные фотографии местности, видеосъемка передается на командные посты в режиме реального времени, командиры видят не карты, а конкретные фотографии и видео того места, где они будут идти. В составе снайперской группы есть авианаводчик с лазерным целеуказателем, он может вызвать авиацию или артиллерию и откорректировать огонь. Снайперы могут и самостоятельно убрать особо важную цель или сковать противника огнем и дождаться подхода основных сил или выброски тактического десанта. 
Когда мы входили в Чечню в первом – с четырех сторон, как обычно, только одному командующему направлением пришло в голову попросить журналистов, «своих людей», отснять маршрут выдвижения своих колонн. Потери при выдвижении у него были минимальные. 
Американцы придумали минно-защищенные машины в течение двух лет с того времени, как их солдаты начали подрываться на минах. Первые – доставляли в Афганистан самолетами, утраивая цену. 
Я ни на что не претендую, не подумайте. Просто обидно за державу… 
Отснял. На ощупь воткнул переходник в телефон… черт, плохо. Сижу как кобель на плетне.

– Это они?
– Да, брат…
Лечи принялся проверять каждое устройство. Работа тонкая, можно сказать, ювелирная…
Поражающие элементы. Можно в качестве поражающих элементов использовать болты, гайки, порубленную арматуру. В Палестине хорошо шли гвозди. Здесь явно работал мастер, он применил в качестве поражающих элементов полупрозрачные шарики из прочного пластика, используемые в промышленности. При подрыве эти шарики поражают хуже, чем сталь, но они легче, и медицинская помощь после поражения такими шариками затруднена. Рентген их не видит.
Взрывчатка. Нелегальный пакистанский «Семтекс». «Семтекс» как военную взрывчатку изобрели чехи, благодаря государственной компании ОМНИПОЛ она разошлась по всему миру. После крушения советского блока по договоренности чехи начали добавлять во взрывчатку специальный запаховый маркер для опознания – так «Семтекс» абсолютно «не оставляет подписи». Но несколько стран, в том числе Пакистан, производят такую взрывчатку без запаха. «Семтекс» – молочно-белая пластичная масса, мягкая. Шарики вдавлены в нее, с другой стороны – подложка из очень твердого пластика, чтобы направить всю мощь взрыва наружу, на людей.
Все это в два слоя обернуто полиэтиленом, очень плотно, так, чтобы по максимуму изолировать слоеный пирог из взрывчатки и шариков от окружающего мира. Только торчат два провода – на всякий случай в устройстве двойная система подрыва.
Провода – пластиковые, неметаллические, максимально тонкие, из новейшего вещества триариламин – идут к элементу питания. А знаете, что выступает в качестве элемента питания? Аккумулятор сотового телефона. Великолепное, легкое и долговременного действия устройство, и более того – этот пояс имеет разъем, который подключается к работающему сотовому телефону. Тем самым убирается еще один источник металла, последний – батарея! Ни батареи, ни проводов – это значит, что в конструкции пояса нет ни одного металлического элемента, который может его выдать!
Один пояс выполнен в виде женского пояса с пряжкой, очень тонкий. Второй – в виде стандартной деловой папки. Если эта папка набита бумагами, никто и не обратит внимания на то, что она слишком толстая и тяжелая. На самом деле это все равно что мина направленного действия. Папка с бумагами, сотовый телефон – обычные, ничем не примечательные вещи делового человека любого пола. Третья мина вмонтирована в портфель. Есть несколько обычных поясов. Все, что нужно, чтобы сделать истихш’адию, то есть устроить в Москве террор.
– Хвала Аллаху, брат, все правильно…
– Где ты был, брат? Никто из наших тебя несколько лет не слышал и не видел.
– Я шел по пути джихада, да не даст Аллах мне соврать. Пошли, давай отнесем все это в машину…

Ублюдки…
Я сделал еще несколько снимков – как в багажник «РАВ-4» кладут что-то, что мне очень не понравилось, потом начал отправлять снимки Сереге – пусть кидает машину и этих уродов в розыск. Затем – набрал номер Ивана, все еще стоящего на месте.
– Слушаешь?
– Да.
Голос напряженный. Не спит.
– Черный «равчик», который ты видел. Появится – стреляй на поражение. Они в гору пойдут, деваться им некуда, перед горой затяжняк, там и положишь. Кончай всех. Проконтролируешь, затем столкнешь в кювет, подожжешь и делай ноги.
– На поражение?!
Придурок… 
– Как в бане человеку в наручниках глотку перерезать, так нормально? Слушай сюда, п…р. В тачке – вахи. Баба русской выглядит, но она – с ними. И в багажнике у них какая-то дрянь, сечешь фишку? Выполняй – точно. Нет – в одну могилу с ментом и кавказером ляжешь. Всосал? Как сделаешь – встречаемся во Владимире, там же.
– Я понял.
– Делай! Только попробуй пропустить!

Тварь…
Выкатил маршрутку. Табличка с маршрутом, все дела. Подмосковные номера, она в гараже стояла. Менты – так получается – что общественный транспорт как бы в упор не замечают, подсознательно считают его государственным. Хитрая тварь.
Набрал номер.
– Сделал?
– Не. Не было.
Странно.
– Не пропусти. Там вахи. Мы их не положим – они нас в мясо. Понял.
– Да понял…

– Останови…
Алена послушно остановила машину. Она никогда не задавала своему мужчине вопросов. Если он сказал – останови, значит, так надо.
Их машина стояла на обочине, посреди русских полей и перелесков. Для обеих это была чужая, ненавистная страна.
Лечи подождал минут десять. Никто их не преследовал. Открыл бардачок, достал атлас. Прочертил пальцем новый маршрут.
– Когда скажу – свернешь.
Лечи не понравился «Форд», который стоял на съезде на эту дорогу. Не понравилось ему и то, что он увидел на точке… непонятно почему. Как глаз Шайтана… дурной.
– Поедем другой дорогой.
Алена тронула машину с места.

Цель – песня просто. Еле ползет по раскисшей дороге. На меня, по горизонтали не промахнешься. Интересно жизнь складывается – наверное, и этот гад делал засады против милицейских «уазиков», выжидая их вот так же, чтобы садануть из гранатомета.
Так вот тебе, тварь! 
Тяжелая нослеровская пуля моментально вскрыла лобовое стекло, пошли трещины. Стреляя в быстром темпе, я всадил одну за одной пять пуль в это место – стекло сильно искажает траекторию пули, даже пулеметной. Этот гад – есть. Теперь салон. Пули забарабанили по металлу, оставляя вдавленные кратеры, выбивая стекла. Открылась дверь, женщина бросилась бежать – и легла с двумя пулями в спине…
И тишина. Ни звука… даже при стрельбе ни звука… тишина.
Знаете, что самое любопытное? На самом деле это даже убийством нельзя назвать. Как можно убить человека, который решил умереть сам, только при этом захватить на тот свет как можно больше ненавистных ему русистов? Я всего лишь беру то, что они готовы отдать, – свои жизни. Им – дорога в рай, к Аллаху как шахидам, они возродятся в теле райских птиц, ну а мне… мне дорога в ад, наверное. Аллах мне дороги не даст.
Внезапно я понял, что лесопилка молчит. Пилы молчат.
Надо менять позицию… одной очередью снимут.
Спустился вниз, перебежал в другое место, затих. Даже если у них есть автоматы – это ничего не значит. Совершенно ничего. Они – дети гор, в лесу они беспомощны. Я же – сын народа, который жил в лесу и вышел из леса, для меня лес всегда был и будет укрытием. Даже если их будет несколько – используя глушитель, я всех положу по одному. Готов поспорить на что угодно – в настоящей армии они не служили, и как действовать – не знают.
И напрасно они пришли сюда, на мою землю.
Так я просидел примерно час, пока не понял, что никто меня не ищет, никто не преследует. Никто не пытается меня убить. Они просто разбежались.
Пошел «большим кругом», огибая место перестрелки и ориентируясь на GPS координаты оставленного джипа. К нему я вышел только под вечер, уже солнце садилось, окрашивая поле в оранжево-красный цвет. Вдалеке пастух гнал в село стадо коров.
Вроде чисто.
Проверил «контрольки», которые оставил, – ни одна не тронута…
Машину, конечно, запомнят и скажут о ней полиции. Но пока полиция разберется – эту машину уже угонят, а отпечатков пальцев моих в ней нет. Машина принадлежит человеку из чеченской диаспоры, погибшие тоже чеченцы. Решат, что имела место чеченская разборка, вяло подопрашивают и закроют дело. Шерлоков Холмсов сейчас нет, и для меня это благо.
Набрал номер.
– Ты где? В Москве?
– Не. На дороге.
– Чего?
– Их не было! Честно не было!
Б…
– Жди. Я еду.

В ближайшем райцентре погнал Ивана в книжный магазин. Там оказалась карта района. Изучив, выругался матом. От двух совхозов еще две сквозные дороги, причем одна с прямым выходом в Ивановскую область. По второй, проселками, можно обойти райцентр и выехать на владимирскую дорогу.
Облажались.

Так вот. Про историю… 
Меня всегда забавляло, с каким жаром в Интернете разбирают Великую Отечественную войну. Сколько копий ломается относительно того, как могла бы пойти та или иная битва, если бы… Какими тиражами издаются книжки, как попаданцы из нашего времени в сорок первый год меняют ход истории и побеждают Гитлера за три года… за два года… за год… кто меньше! 
Самое забавное, что речь ведь идет совсем о другой стране. 
Если мне не верите, посмотрите статистику. Сейчас семьдесят пять процентов граждан моей страны проживают в городах и только оставшиеся двадцать пять процентов в деревне. А тогда ситуация была прямо противоположная, и три четверти были из деревень. Это был совсем другой народ, другой настолько, что в это трудно поверить. Это был народ, для которого «мы» значило настолько больше, чем «я», что об этом даже не говорили. Это был народ, люди которого способны были обвязаться гранатами и броситься под танк. Отказаться от своего «я», как от проигранной карты, чтобы «мы» могло существовать и дальше. 
Вам ничего это не напоминает? 
Ну да, текущую ситуацию. Только мы на другой стороне баррикад. И те, кого мы называем террористами, бросаются со связкой гранат не под фашистский танк, а на русский блокпост. Они сейчас – это мы тогда. И у них своя правда, такая же, как у нас тогда. 
Впрочем, мне плевать на их правду. Я не ищу правды в их поступках, я их просто убиваю. И вам советую делать то же самое… 

Прошлое
Лето 2011 года

После похищения Лечи Алена стала сама не своя.
Она заявила в милицию – хвала Аллаху, не существует в России аналога американской системы TrapWire, способной по кусочкам, по фрагментам, сопоставляя самые разные сообщения, приходящие из самых разных источников, заподозрить неладное и дать сигнал опасности. Милиционеры выслушали Алену, после чего спросили, где прописан ее Лечи. И тут Алена поняла, что не знает, где он прописан – она была ему шариатской женой, брак они не регистрировали. Все понятно: кавказец поматросил и бросил, а эта шалава наверняка залетела от него, вот и ищет правды. Поняв, что происходит, менты ухмыльнулись, и один из них дал добрый совет: девушка, встречайтесь с русскими, а не с черно…ыми. Алена дернулась как от пощечины, молча повернулась и вышла из отделения. Менты переглянулись – и один назвал ее «подстилка чеховская», а другой согласно кивнул. Искать какого-то подозрительного черно…ого они не собирались. И принимать заявление тоже не собирались.
У нее была снятая квартира, и она закрылась в ней как черепаха в панцире. Больше она не вспоминала Аллаха. Она не пила спиртное, просто целыми часами сидела и смотрела в одну точку на стене. И то, что она там видела – могла видеть только она.
Потом она стала немного приходить в себя. Нашла работу. Делала ее машинально, словно во сне. И так все продолжалось до тех пор, пока ее не нашла одна из сестер, с которой она вместе изучала Коран в кружке. И сказала, что так не дело, Аллах запретил уныние. А потом взяла за руку и повела в кружок. Она, кстати, тоже была русская – приняла ислам, чтобы выйти замуж за кувейтянина.
Привычное чтение Корана, мелодичные нашиды, которые они пели, не исцелили ее горе. Но в привычных словах она сумела найти хоть немного забвения…
Потом ее подруга подвела ее к имаму, прибывшему в Москву как гость. Имам был очень маленького роста, почти как ребенок, у него были очки с толстенными стеклами и длинная борода.
– Саламу алейкум… – сказал он, – мир тебе, сестра.
– Ва алейкум ас Салам.
– Салима рассказала, ты сильно больна, впала в уныние и изверилась? Расскажи, что произошло? Какое испытание послал тебе Аллах?
– Да нечего тут говорить… – раздраженно сказала Алена, ища зажигалку.
– Сестра моя… – проповедник протянул ладонь, накрывая ее руку, – если ты отступилась от Аллаха, это не значит, что Аллах отступился от тебя. Воистину – Аллах любит кающихся и принимающих очищение…
И тут что-то произошло. Возможно, Аллах и в самом деле существует. И все мы живем лишь милостью его…
Алена разревелась. Потом начала рассказывать.
Она рассказала все. Про Москву, про Грозный, переименованный в Джохар-Галлы. Про Новочеркасск. Про Махачкалу. Снова про Москву. Про то, как она приняла ислам. Про то, как они украли ее мужа на улице Москвы в новогоднюю ночь. Про то, как она потеряла ребенка…
Проповедник выслушал ее. Хотя рассказ занял больше часа.
– Они выдали тебе тело, дочь моя? – спросил, когда Алена закончила рассказ.
– Они никогда этого не делают. Они никогда ничего не признают. Лгать и отрицать – вот и все, что они умеют. Они приходят как волки.
– Но что они тебе сказали?
– Они ничего не сказали. Я не знаю, кто это был, они просто украли его. Я попала в больницу… волей Аллаха выздоровела. Но я знаю, что будет, если я начну задавать вопросы…
– Иншалла, ты узнаешь когда-нибудь о судьбе своего супруга, – сказал проповедник, – я буду молиться за тебя Аллаху. А пока вспомни хадис, переданный Муслимом, в нем сказано: «Сколь удивительно положение верующего! Поистине все в положении его является для него благом, и никому не дано этого, кроме верующего: если что-нибудь радует его, он благодарит Аллаха, и это становится для него благом, если же его постигает горе, он проявляет терпение, и это тоже становится для него благом. И сказано, что «победа вместе с терпеливыми».
– Терпение? Я уже не знаю, должна ли я терпеть. Я знаю, что его убили – но я знаю и что, то он жив! Я чувствую это!
Проповедник покачал головой:
– Разве ты не помнишь Священный Коран? В нем сказано: Никоим образом не считай мертвыми тех, которые были убиты на пути Аллаха. Нет, они живы и получают удел у своего Господа, радуясь тому, что Аллах даровал им по Своей милости, и ликуя от того, что их последователи, которые еще не присоединились к ним, не познают страха и не будут опечалены. Они радуются милости Аллаха и щедрости и тому, что Аллах не теряет награды верующих. Твой супруг вышел на пути Аллаха и пал от рук неверных, находящихся на собачьей службе. Значит, он шахид и ему – рай, он сможет заступиться за тебя перед Аллахом, когда вы воссоединитесь в раю – и у вас в раю будут дети. Разве Аллах может быть столь жесток, разлучая вас?
Проповедник помолчал и продолжил:
– …И разве можно сомневаться в этой награде, если Всевышний Аллах сказал: «Воистину, Аллах купил у верующих их жизнь и имущество в обмен на Рай. Они сражаются на пути Аллаха, убивая и погибая» ? Клянусь Аллахом, если бы человек обладал тысячей жизней и расстался бы с каждой из них на пути Аллаха, то его поступок был бы ничтожным по сравнению с этим великим вознаграждением! Именно поэтому павшие мученики, которые воочию убеждаются в прелести Божьего вознаграждения, не желают для себя ничего, кроме возможности вернуться в этот мир, чтобы еще раз погибнуть на пути Аллаха…
А еще будет лучше, если ты сама примешь участие в Священном Джихаде. Тогда не только муж сможет заступиться за тебя, но и ты сможешь заступиться за него перед ликом Аллаха.
– Но разве женщина имеет право принимать участие в джихаде? – спросила Алена. – Мой супруг говорил, что это грех и женщина не должна выходить на пути Аллаха…
– Твой муж, да приветствует его Аллах, ошибался. Сказано: «Если на земли мусульман враг войдет на пядь, то и на женщинах джихад фард’айн. То что на женщинах джихад фард’айн – это взято из общего положения: «Фарзул’айн является обязанностью каждого совершеннолетнего, разумного мусульманина, не разделяя, мужчина это или женщина».
Муслим передает хадис от Анаса, – да будет доволен им Аллах: «В день Хунейна Умму Сулайм была с кинжалом в руках. Абу Тальха увидел ее и он сказал: «О Посланник Аллаха, вот Умму Сулайм и у нее в руках кинжал». Пророк, – да благословит его Аллах и да приветствует, – говорит: «Что за кинжал у тебя?» Она ответила: «Я его держу в руках на случай, если хоть один мушрик ко мне подойдет, то я им распорю его живот».
И Пророк, – да благословит его Аллах и да приветствует, – услышав эти слова, рассмеялся»…
– Но как я должна совершать джихад? Разве я что-то умею? Мой супруг был сильным, и русисты боялись его, поэтому они украли и убили его. Как я могу выйти на джихад, если я женщина?
– Джихад бывает разным… – сказал проповедник, – приходи к нам еще, если хочешь услышать, как ты можешь быть полезна в джихаде, как ты можешь приблизить день, когда на земле не окажется ни одного места, где бы не славили Аллаха, день, когда над всей землей воссияет совершенство Таухида. Я расскажу тебе об этом, сестра. Но позже…

А проповедник по имени Абу на обратном пути на вокзал (оставаться в Москве надолго было слишком рискованно, русская контрразведка работала, не стесняясь в средствах) позвонил на номер, который держал в памяти, и сообщил, что, по его мнению, мнению доктора психологии, закончившего Сорбонну – Зейнаб вполне поддается манипуляции и пригодна для ее обработки с целью превращения в крота. Агента-информатора глубокого залегания и возможно, оперативного агента. Русская женщина, славянка с чистыми документами – оперативный агент!
Номер телефона принадлежал некоему фонду, спонсирующему строительство мечетей в сельских районах России и издание Корана и другой духовной литературы на русском языке. Фонд этот финансировался лично Его Величеством, Королем Саудовской Аравии и другими богатыми семьями этой страны, в том числе кланом Бен Ладенов. Все они явно или тайно поддерживали или прямо были участниками организации, известной как «Глобальный джихад Салафи». Более известно ее ответвление, боевое крыло.
Аль-Каида…

Информация к размышлению

Документ подлинный

Вопрос: Ассаламу алайкум. Можно ли в Дагестане мочить ментов в одиночку, если есть хорошая возможность, или подрываться самому если стоит группа ОМОНа где-то человек 10. Или что б их мочить, нужно обязательно присоединиться к муджахидам, а потом уже решать, как и что. Очень жду ответа. 
Ответ: Ва алайкуму ссалам. Аллах говорит в Коране: Те, которые уверовали, сражаются на пути Аллаха, а те, которые не уверовали, сражаются на пути тагута. Посему сражайтесь с помощниками сатаны. Воистину, козни сатаны слабы. (4: 76). 
Убивать защищающих тагут – это фард, ведь сражение с ними и есть джихад на Пути Аллаха. Но тем не менее мы должны соблюдать порядок. В Дагестане, как и в каждом другом вилаяте ИК, есть назначенный амир. Так же есть амиры, назначенные в секторах вилаята, и муджахедам не разрешается нарушить этот низам. Раньше положение отличалось от сегодняшнего, не было назначенных амиров и не везде были муджахеды. Тогда такие одиночные операции только приветствовались. А сейчас по милости Аллаха положение изменилось и всем нужно согласовать свои действия с амирами. Если тебе амир какой-то местности разрешит работать отдельно на его территории, то в этом случае не будет с этим никаких проблем. 
А если наоборот, каждый начнет делать то, в чем увидит выгоду, и не будет согласовывать свои действия с амирами, то это приводит к фитне и недопониманию, а назначение амиров потеряет всякий смысл. Аллах в Коране и Пророк, – да благословит его Аллах и да приветствует, – в хадисах призывают нас к сплочению и объединению своих рядов. Только после этого к нам и придет успех. Да соединит Аллах сердца мусульман на истине. 
Guraba info 

04 апреля 2015 года
Джидда, Саудовская Аравия

Джидда!
Город-призрак, закрытый, тихий, двуликий. В отличие от городов побережья Арабского моря – того же блистательного Абу-Даби – этот город создан не для всех. Здесь нельзя просто так купить недвижимость, нельзя просто так приехать и заселиться в отель, здесь не любят чужих. Как и во всем Королевстве Саудовская Аравия, где все жители, по сути, представляют собой мафию с Королем во главе. Когда-то давно в этих песках нашли нефть, и нищее королевство бедуинов – погонщиков верблюдов – превратилось в одну из богатейших стран на земле…
Сюда нельзя просто так приехать и нельзя просто так выехать. Как и в Иране, как и в некоторых других наиболее несвободных странах, здесь кроме визы на въезд существует виза на выезд, а саму визу невозможно получить без приглашения на работу от солидного и заслуживающего доверия работодателя либо другой веской причины. Здесь не любят туристов, не любят алкоголь, не любят неверных. При въезде всех туристов обязательно обыщут, и не дай Господь найти порнографический журнал или хоть каплю спиртного. Тебя могут развернуть сразу же, посадить на первый же обратный рейс, и жаловаться кому-либо будет бесполезно. Никто, даже США не рискует вызвать гнев этой маленькой, но гордой державы в песках.
Саудовская Аравия – это Королевство кривых зеркал. Король считается «хранителем двух святынь, Мекки и Медины», что не мешает творить ужасающие вещи. В королевской семье было всякое, в том числе убийства. Единственное, в чем хорош Король, так это в его отношении к подданным. Привилегии быть подданным саудовского короля просто огромны – никаких налогов, огромные пособия, достигающие сотен тысяч долларов, бесплатное лечение в лучших клиниках мира, пособия на все – на свадьбу, на постройку дома, буквально на все. Единственная проблема – ты должен быть верен королю и принимать все как должное, и гнев и милость. Если к вам придет религиозная полиция Мутава, в которой, кстати, начинал Усама Бен Ладен, и прикажет утопить свою дочь в бассейне, вы должны это сделать. Если же вас самого в чем-то заподозрят и приговорят к смертной казни – а следствие и суд в этой стране по-бедуински примитивны – вы тоже должны это принять. Это предопределено Аллахом, и он сделал то, что пожелал.
Общество в этой стране делится на три неравные касты. Первая каста – это Король из рода ибн-Саудов и весь род ибн-Саудов – а рождаемость здесь высокая и количество принцев достигает пяти тысяч человек. Этим людям разрешено все, они стоят над законом, как человеческим, так и моральным. Если твоя фамилия ибн-Сауд – это значит, что ты с детства не будешь ни в чем нуждаться, тебе дадут необременительную работу начальника в АРАМКО или другой государственной или полугосударственной компании, причем подчиненные будут выполнять всю работу за тебя. Ты сможешь безнаказанно нарушать все заветы Корана, правда, нельзя делать это на виду у всех. Когда, например, один из саудовских принцев покусал, а затем задушил своего слугу – любовника в номере одного из лондонских отелей – это было уже перебором, поэтому за него никто не вступился и принц получил свое пожизненное в комфортабельной английской тюрьме. Тем не менее большинство принцев люди вполне нормальные, они строят дом, заводят себе гарем (некоторые специально ездят в Америку или Россию и набирают себе гаремы из местных девчонок) и живут в свое удовольствие. А грехи свои отмаливают, отправляясь в джихад-туры. Знаете, что такое джихад-тур? О, это новое слово в туризме, специально для богатых мусульман. В Коране ведь сказано, что джихад является одним из лучших видов ибадата и муджахеддин будет вознагражден даже за шаги его коня. Ну, так предприимчивые люди наладили кроме хадж-туризма еще и джихад-туризм. За хорошие деньги (порой сотни тысяч долларов) богатого мусульманина переправляют в одну из стран, объявленных дар аль-харб, землей войны, то есть местом, где правоверные сражаются с неверными и где идет джихад. Дают проводников, охрану, бронированные машины. Осторожно подвозят к блокпосту или базе – и дают возможность новоявленному джихадисту запустить ракету или дать несколько очередей в сторону блокпоста. После чего джихад считается свершенным, и правоверный отправляется обратно в свою страну, к своим делам. Теперь он считается истинным правоверным – в шариате сказано, что тот, кто умер, так и не совершив джихад, или в жизни не имел намерения совершить джихад – тот умер с одним из проявлений лицемерия. Про человека, совершившего джихад-тур, такое конечно же не скажут.
Вторая каста – это простые подданные ибн-Саудов. Таких примерно тридцать процентов от общего населения страны… точнее от общего числа находящихся на территории Саудовской Аравии по разным причинам людей. Про их житье-бытье написано выше, стоит добавить только, что абсолютно большая часть подданных вполне довольна своим положением и не намерена ничего менять. Поэтому «арабская весна» здесь невозможна.
Между этими двумя кастами есть подвид высокооплачиваемых специалистов, в основном по добыче нефти. Дело в том, что сами саудиты ничего не знают про добычу и переработку нефти, да и знать не хотят. Все что они хотят знать – гаремы, охотничьи соколы, гонки на лошадях и верблюдах, Коран и хадисы. Американцы и жители других цивилизованных стран добывают нефть, перерабатывают ее, отправляют по назначению, осуществляют другие необходимые функции. Лечат саудитов представители других стран, например, в девяностых в Королевстве было немало советских врачей – они обходились не в пример дешевле американских, а лечили ничуть не хуже. Эти люди живут обычно в компаундах, закрытых и обнесенных забором городках на территории Королевства. Простой саудит не может попасть в такой компаунд, равно как и жители компаунда с неохотой выходят за пределы его стен. В таком компаунде разрешено спиртное, принимаются западные телеканалы, существуют американские школы и больницы, причем по качеству они значительно лучше, чем те, что на родине, потому что обитатели компаунда всегда богаты, бедняков в компаундах нет. Отношения между американцами и саудовской элитой строятся на сложных, во многом негласных договоренностях. Саудиты понимают, что сами они ни добыть нефть, ни переработать ее, ни защитить свою страну не способны. На юге – нищий Йемен, в котором двадцать три миллиона человек и шестьдесят миллионов стволов и который давно считает, что это нехорошо, когда у одних арабов есть нефть, а у других ничего нету, это не по шариату… делиться, в общем, надо. А на севере – сейчас Ирак, после Саддама ставший прошиитским, то есть злейший враг Саудовской Аравии, с опытной, окрепшей в боях армией да еще с крупными бандформированиями типа «шиитской милиции ас-Садра». И Иран – а Иран от Саудовской Аравии отделяет лишь тонкая полоска иракских болот Аль-Фао – и эти две страны считают своими главными врагами друг друга. Ни с одной из вышеперечисленных угроз саудиты справиться без помощи США не способны и понимают это. Саудиты являются опытными инвесторами, они покупают не американские гособлигации, как лохи типа России или Китая, они вкладываются в частные закрытые фонды, которые вкладывают деньги в акции реальных предприятий, в те же самые фонды вкладывает американская политическая и деловая элита. Обратной любезностью является покупка американского оружия по безумным ценам – в сделках фигурируют цифры в миллиарды и десятки миллиардов долларов, одна сделка по покупке ракетных установок может быть на сумму большую, чем весь годовой оружейный экспорт России. Саудовская Аравия поддерживает американский военно-промышленный комплекс, а тот в свою очередь поддерживает ее.
Ну и, наконец, отверженные. Их большинство, если считать просто по головам, до семидесяти процентов населения, потому что коренные саудиты не приемлют для себя никакой работы, кроме необременительной и руководящей. Это гастарбайтеры, львиная доля из которых – такие же правоверные, как и сами саудиты, просто им не повезло родиться в другой стране, не той, которая под властью рода ибн-Саудов. Среди гастарбайтеров две большие группы составляют палестинцы и пакистанцы, кстати, палестинцы здесь ведут себя смирно, никаких лагерей беженцев и боевые группировки не устраивают, в отличие от других стран. Эти люди живут здесь на положении полурабов. В икаме – разрешении на работу – указан список мест, где может находиться обладатель икамы, и если его поймают в каком-то другом месте – полиция имеет право его избить, посадить на несколько месяцев или вышибить из страны. Этих людей никто не защищает, им некому пожаловаться, у них нет никаких прав. Полиция и хозяева делают с ними все, что посчитают нужным. Это рабы.
Политика Саудовской Аравии, конечно же направляемая семейством ибн-Саудов, осторожная и долговременная, но действенная. Нефтяное эмбарго, приведшее к росту цены на нефть в четыре раза, было ошибкой, сауды отступили – но их отступление было не более чем маневром. Через несколько лет глупые американцы сами показали им путь к победе – ваххабизм! Жестокое и страшное, наиболее нетерпимое толкование ислама, родившееся именно в Саудовской Аравии, стало ключом к победе. Американцы начали воевать против СССР в Афганистане и создали в Пакистане целую сеть лагерей боевиков, террористов, начали обучать их подрывной работе, готовя армию джихада, которая в будущем обрушится на них самих. Саудовские шейхи стали добавлять доллар на доллар, которые американцы тратили на подрывную работу в Афганистане, а также бесплатно прислали в лагеря афганских беженцев учителей, для того чтобы могли открыться медресе для детей. Главные угнетатели стали помогать мусульманам избавиться от угнетения – это было бы смешно, если бы не было так грустно. Бесплатные учителя учили детей афганских беженцев единственному направлению ислама, которое знали сами, – ваххабизму, а когда рядом не было американцев, говорили им о том, что американцы такие же неверные, как и русисты, и потому надо убивать и их тоже. Саудовская Аравия желала активно влиять на мировую политику, держать руку на пульсе всего региона – и потому развернула сеть вербовки и переправки в Афганистан добровольцев, желающих сражаться с Советской армией в Афганистане, причем работа эта началась только тогда, когда стало известно, что СССР уходит из Афганистана. Работу эту возглавил сын саудовского миллиардера, бывший полицейский по имени Усама Бен Ладен, создавший Мактаб аль-Хидмат, Организацию содействия…
Несмотря на падение СССР, саудиты всегда проявляли интерес к России и ее богатствам. Далеко не просто так второй человек в Аль-Каиде Айман аль-Завахири много путешествовал по Закавказью и даже был однажды арестован в Дербенте. После того как распался СССР, в России и бывших республиках СССР многие люди проявили интерес к изучению ислама. Многие спешили совершить хадж, пока это возможно – из СССР не так-то просто было выехать на намаз. По сравнению с постсоветской разрухой нефтяное великолепие саудитов выглядело впечатляюще. По воспоминаниям некоторых чеченцев – основной, не всегда высказываемой мыслью сепаратистского мятежа было «отделимся от России и за счет нефти будем жить как Саудовская Аравия». На постсоветском пространстве в исламе разбирались слабо, в его течениях тем более – поэтому слова приехавших проповедников воспринимали как догму, как истину. Посылали детей учиться в религиозные университеты Мекки и Медины – Кавказ, Татарстан, Башкортостан. Религию приходилось восстанавливать после советского безверия, а мулла никогда не останется без куска хлеба, так рассуждали люди. Чему там учат, особо не вникали. Таким образом, если за занесение ваххабизма на территорию Пакистана саудовским шейхам приходилось платить, то тут глупые русисты платили сами. За обучение детей, за туры на хадж, за книги… за все. Никто не думал о том, какие страшные ростки даст это в будущем.
В двухтысячном году проект государственности Чечни потерпел тяжелейшее поражение. Но никто, почти никто не замечал, что это выгодно саудовским шейхам так же, как и самой России. Ибо чеченский проект был проектом воинствующего национализма, асабии, которая в шариате почиталась как один из грехов. Сказано – предупреди, а если не прекращает (проповедовать националистические взгляды) – удар мечом по шее. После поражения ичкерийского проекта – новый проект был уже чисто исламским. Имарат Кавказ – наднациональное государственное образование, основанное на единой религиозной, а не национальной идентичности – на агрессивном исламе, ваххабизме. И надо вспомнить, что нападение на Дагестан, спровоцировавшее силовую ликвидацию чеченского бандитского анклава, совершил Шамиль Басаев, наиболее близкий к ваххабитам в Чечне человек.
Да, исламский проект на Кавказе потерпел временное поражение. Но – временное. Шейхи умели играть в долгую, у них не было выборов, не было парламента, перед которым надо было отчитываться, не было сующих нос не в свое дело журналистов. Кавказ, Татарстан, Башкортостан – список долгий. Им нужны были верующие люди, люди, которые смогут воевать за них… точнее не за них, а за Аллаха, конечно. А конечная цель – Аль-Каида с двумя тысячами русских атомных боеголовок. Русские женщины в гаремах и русские рабы на нефтяных полях. Американцы уже надоели, да и платить надо было много.
А еще, после крушения ичкерийского проекта, они получили великолепно подготовленных, с огромным боевым опытом противостояния регулярной армии оперативников. Которых можно использовать по всему Востоку и которые – что немаловажно – совсем не похожи на арабов. У чеченцев белая кожа, часто рыжие волосы, они в основном похожи на русских. И на американцев, если знают язык. Вот почему чеченские боевики стояли на первом месте в хит-листе американской армии в Ираке и Афганистане. Слово «чечен», «чеченец» было словом, которое пришлось учить очень многим…
Авиалайнер А-330 государственной компании Иттихад совершил посадку в аэропорту Джидды примерно в десять часов утра по местному времени. Среди пассажиров был неприметный загорелый человек с резкими чертами лица, одетый по-западному – штаны из грубой, негорючей ткани, массивные ботинки, рубашка, «репортерский» жилет. На таможне он предъявил паспорт на имя подданного Британии Уорвика Дагласа Крега и трехгодичное приглашение на работу, подписанное государственной нефтяной компанией АРАМКО. Он чисто говорил по-английски, из вещей у него была небольшая сумка с личными вещами, около пяти тысяч долларов в различных валютах и несколько банковских карточек – что было вполне достаточно на жизнь в Королевстве в течение некоторого времени. Государственная нефтяная компания АРАМКО принадлежала Его Величеству, и потому не пропускать приглашенных ею в страну работников было чревато. Англичанин прошел контроль за едва ли не рекордное время, получил оттиск таможенного контроля в своем увенчанном львом паспорте и вышел в зал для встречающих. Там он купил сотовый телефон с предоплаченной сим-картой – обычные телефоны в Королевстве не действуют – и нанял машину, обычный для этих мест внедорожник «Мицубиши Паджеро». На этой машине он и покатил по отличной бетонной дороге, проложенной американцами через пустыню в сторону Джидды, главного города монархии.
По пути он проверился – за ним никто не следил. Дорога была хорошая, далеко просматривалась. Придерживая руль левой рукой, правой он достал сотовый, набрал номер, который помнил наизусть.
– Это Аслан. Есть что-то для меня?
– Точка два, – отозвались на другом конце провода.
– Принял.
Конечно, этот телефон не принадлежал Мухабаррату, саудовской разведке. Это был всего лишь промежуточный колл-центр, который принимал и другие звонки, и операторы не знали, ни с кем они разговаривают и о чем. Им говорили, что надо сказать в ответ на тот или иной звонок. И они говорили это. Все.
Через полчаса англичанин остановил машину на одной из улиц Джидды. До назначенного ему места встречи было еще порядочно, но он решил пройтись пешком. Привычки, полученные в дар-аль-харб, земле войны, давали о себе знать.

– …Оперативный агент Аслан, он же Хадуллаев Лечи Салманович, семьдесят седьмого года рождения, чеченец. Отец, Салман Хадуллаев, убит неверными в Чечне в две тысячи первом году. Мать Айша Хадуллаева, скончалась в Чечне в две тысячи третьем году. Хадуллаева воспитал его дядя, Хамзат Хадуллаев.
Спортсмен, вице-чемпион России по кикбоксингу. Сознательный чеченец, испытывает ненависть к России и к неверным. Участник исламского сопротивления, но организационно не входил ни в один из джамаатов. Его сеть подчинялась иорданскому оперативному центру, перешедшему к нам на связь в двадцать девятом году.
Опытный оперативник, прошел курс подготовки призраков , закончил лучшим в своей группе. Включен в третью оперативную группу. Выполнил более тридцати заданий в Сирии, Ливии, Египте, Иордании, Ираке. Только один провал, произошедший по вине предателя, которого он позднее ликвидировал своими руками. Неоднократно доказал свою преданность. Знание языков – чеченский, русский, диалекты Аравии, Южного и центрального Ирака, Ливии, Египта, классический арабский, английский.
– Я помню его… – подал голос сидящий за столом среднего роста бородач, борода которого была для присутствующих здесь почти что вызовом, ибо в Королевстве носить бороду означало стать подозреваемым в исламском экстремизме и умыслах против Короля, – я занимался с ним отдельно от всех, по его просьбе. Он хотел стать лучшим разведчиком из всех.
В голосе говорящего явно слышался акцент валлийца.
– И как? Он стал им? – задал вопрос страдающий излишней полнотой пожилой мужчина в бурнусе.
– Да, стал. Полагаю, он лучший из всех, кого вы посылали на обучение.
Бородатому с трудом удавалось скрывать презрение к этим полным, страдающим одышкой людям, которые по какому-то странному стечению обстоятельств считались в этой стране разведчиками. Какие они разведчики? Вон тот – аж какой-то там брат короля, то ли двоюродный, то ли троюродный – в день заглатывает по бутылке виски. А вон тот обожает маленьких девочек…
В боевых подразделениях САС нельзя было служить тем, чей возраст перевалил за сорок лет – и валлиец был вынужден уйти в МИ-6. Его послали в Саудовскую Аравию, и он на секретных базах в пустыне обучал тех, кого ему присылали местные – те, кто должен был вести джихад. За восемь лет, пока он безвылазно торчал в этой стране, он успел проникнуться к местным глубочайшим презрением и только диву давался, почему Господь дал этим растленным лентяям столько нефти?
– Вопрос в том, пригоден ли он для работы в России. Тем более для такой операции, как «Пакет».
Тот, кто задавал этот вопрос, тоже был британцем, но он был намного моложе и разговаривал на классическом оксфордском английском. Он был полной противоположностью первому англичанину – из состоятельной семьи, доктор политологии в двадцать девять лет, тема диссертации «Характеристика переходных состояний общественно-политических систем на примере стран Восточной Европы». Не служил своей стране в армии, зато стал одним из самых молодых начальников станции в истории Службы. Именно он был одним из тех, кто стоял за «арабской весной», давая рекомендации, основанные на своей диссертации. Получалось что-то не то, но его это ничуть не заботило.
Один из саудовских разведчиков – единственный из присутствующих саудитов, достойный уважения как разведчик – постучал по клавиатуре своего ноутбука, вызывая на общий экран новую информацию.
– У нас нет выбора, – сказал он, – основной наш актив в операции завязан непосредственно на Аслана.
На экране появилось фото женщины.
– Шаламова, Алена Владиславовна, родилась в восемьдесят втором году в Москве. Познакомилась с Асланом, приняла ислам и имя Зейнаб. Приняла идеи ваххабизма, лично участвовала в доставке взрывчатки в Москву для ведения джихада. Русским спецслужбам неизвестна. После эксфильтрации Аслана из Москвы, которое мы обставили как похищение русскими спецслужбами, потеряла его ребенка. О том, что Аслан жив, не знает. На связи с две тысячи десятого года, агент Фатима. Работает корреспондентом от государственной телерадиокомпании «Россия» в Москве, прикомандирована к Администрации Президента, имеет пропуск в Кремль. Дает ценнейшую информацию о настроениях и тенденциях в высших эшелонах власти в России. Любовник – Фрашук Владимир Петрович, начальник отдела в Администрации Президента. Работает на идеологии.
Молодой британец скривил губы.
– И как вы намереваетесь это разыгрывать? Реакции женщины практически непредсказуемы, тем более женщины, когда-то потерявшей ребенка.
– Все в порядке… – успокоил англичанина «саудит», – с Фатимой постоянно работают. Ее состояние находится под контролем. Нельзя сравнивать ее с западной истеричкой, она верующий человек, правоверная мусульманка.
«Саудит» на самом деле был русским, точнее – наполовину татарином. В восемьдесят седьмом году его удалось внедрить в Саудовскую Аравию по хорошей легенде, дающей возможность через несколько лет вплотную подойти к тайнам финансирования джихада в Афганистане и Пакистане, переправки оружия и наемников, развертывания басмаческого движения в южных республиках СССР, проникновения в СССР ваххабизма. В девяносто втором он пришел с повинной в Мухабаррат и предложил свои услуги. Его могли казнить, отрубить голову на площади как предателю – но разведку страны тогда возглавлял принц Турки аль-Фейсал. Намного лучший разведчик, чем нынешний глава службы, который успел уже съездить в США пролечиться от алкоголизма. Принц аль-Фейсал поговорил с советским разведчиком и сказал, что свои преступления против Саудовской Аравии он сможет искупить только честной работой на саудовскую разведку. Теперь бывший комсомолец возглавлял отдел, занимающийся сопровождением всей нелегальной агентурной сети, и волей Его Величества в порядке исключения ему было пожаловано саудовское подданство, хотя в его жилах не было ни капли арабской крови. 
– Откуда вернулся Аслан? – задал вопрос бородатый англичанин.
– Из Ливии. Так, внимание… началось.
Сегодня в Триполи должен был состояться сход шейхов крупнейших племен Ливии, как восточных, так и западных. Его инициатором должен был стать шейх уль-ислам Хаби, очень уважаемый в исламском мирке ученый и правовед, настолько уважаемый, что если бы он сказал, что кто-то из шейхов племен действует не по воле Аллаха, его разорвали бы собственные подчиненные – боевики. На этом сходе он намеревался предъявить шейхам тяжкие обвинения в отпадении от ислама, убийствах правоверных, контактах с неверными и потребовать прекратить усобицу и объединиться в единую страну к благу всего ливийского народа, как и было раньше. Это могло пройти – моральный авторитет шейха, к восьмидесяти годам ничего не нажившего, кроме старой машины да большой армейской палатки, которая у него была вместо шатра, среди ливийцев был очень высок, а усобица всем надоела. Тем более что шейхи все доходы от нефти оставляли себе, а с людьми как Каддафи не делились. Но шейха Хаби кто-то убил, и восточные шейхи поспешили заявить, что это сделали западные шейхи, а западные – что к этому приложили руку восточные. После чего грызня вспыхнула с новой силой, а Ливия еще долго не сможет вернуться к нормальной жизни и конкурировать со странами Залива на рынке нефти. 
Картинка на экране, на которой было изображено лицо миловидной, даже красивой блондинки, сменилась изображением с камер видеонаблюдения. Агент Аслан подъехал к одному из зданий, принадлежащему саудовской государственной компании АРАМКО – там он должен был встретиться со своим куратором.
– Весь вопрос в том, как замотивировать действия Зейнаб. И у нас есть насчет этого кое-какие мысли…

Джидда – совсем не то место, где можно неожиданно встретить знакомого, здесь не так много туристов, как на Кипре или на черноморском побережье Турции, но Лечи, спокойно идя по улице и присматриваясь к витринам, чтобы не прозевать хвост, кое-кого вдруг увидел. Сначала его привлек не сам человек, а его походка. Походка чужака – когда человек нервничает и старается это скрыть, когда человек старается побыстрее уйти с какого-то места – его походка становится несколько другой, нервной и быстрой. И хотя человек был одет как местные, он все же привлекал внимание своей походкой. Лечи пригляделся – и вдруг понял, что знает этого человека.
Это был Аслан. Аслан, в честь которого и взял свой оперативный псевдоним. Аслан, которого убили русские собаки…
Потрясенный, он перебежал дорогу и схватил этого человека за руку.
– Аслан? Это ты?
Человек рывком освободил свою руку.
– Что вы говорите? Я не понимаю.
– Аслан, это я, Лечи. Лечи, помнишь меня?
Человек отрицательно покачал головой.
– Я не знаю, о чем вы говорите. Оставьте меня в покое.
Лечи смотрел в лицо своего друга, того самого, который побил его в восемь, и из-за него он пошел в спорт, желая отомстить за обидное поражение. И с ужасом убеждался – да, это не Аслан. Лицо немножечко другое, морщины, а главное – глаза. У Аслана не могло быть таких усталых глаз, у него были глаза бойца, горца, веселого хулигана.
– Извините…
Человек пожал плечами – и они разошлись в разные стороны…

– Ас салам алейкум, эфенди…
– Салам алейкум, Аслан, салам алейкум.
Бывший полковник вооруженных сил Королевства, а теперь один из руководителей спецотдела в службе безопасности АРАМКО, отвечающего за устранение конкурентов на нефтяном рынке и поддержание высоких цен на нефть (путем терактов и провокаций), встал из-за своего стола, обнял своего агента. Он был хорошим офицером и знал, что надо ценить подчиненных, тем более таких, которые могут сделать почти невозможное. А Аслан как раз и был из таких – он совмещал чудовищную физическую силу со специальной подготовкой, полученной у опытных инструкторов британского САС, и интеллектом, полученным при обучении в советского образца еще школе. Так что бывший полковник ценил этого солдата и воспринял новость, что разведка временно забирает его, с изрядным раздражением. Но делать было нечего – приказ пришел с самого верха.
– Дело сделано, – коротко сказал Аслан.
– Я знаю. Сам Аллах направляет твою руку…
Саудовская Аравия напоминала чем-то Советский Союз, только вместо триптиха «марксэнгельсленин» здесь был единый Аллах. У которого не было сотоварищей…
– Аслан, – спросил полковник, – ты знаешь о том, что происходит сейчас в Черном море?
– Нет.
Полковник пустил по столу плоскую панель планшетника.
– Посмотри.
Аслан нажал на кнопку воспроизведения – и меню сменилось экраном видеовоспроизведения.
– Черное море. Русские начинают совместно разрабатывать его с американцами. Судя по отчетам, какие нам удалось заполучить, запасы нефти оцениваются там как сверхгигантские. Русские предоставляют залежи и трубопроводную систему, американцы – технологии, чтобы добывать нефть в такой агрессивной среде.
– Крым? – спросил Аслан.
– Нет, это уже не шутки. Вероятно, мы не уделили должного внимания этому региону тогда, когда решение могло быть простым. Сейчас – даже если крымские татары поднимут мятеж – он будет быстро и безжалостно подавлен, никто не будет говорить о демократии и оказывать помощь маленькому угнетенному народу. Когда речь идет о нефти, неверные отбрасывают свою риторику и показывают свое истинное лицо. Действовать придется в Москве.
Полковник помолчал немного.
– У тебя в Москве была женщина. Ты не хочешь узнать, что стало с ней?
– Нет, – спокойно ответил Аслан.
Полковник немного смутился. Такой ответ аналитики расценили как двадцатипятипроцентную вероятность. Но в его ухе был спрятан миниатюрный микрофон, по которому ему могли давать советы, что сказать, лучшие психоаналитики разведок Саудовской Аравии и Великобритании, тоже просматривающие эту беседу по интернет-каналу. Ему нужно было только потянуть время.
– Почему? – спросил полковник.
– Аллах свидетель, она должна была найти себе хорошего мужчину своего народа и рожать с ним детей, а не идти на джихад.
– Но джихад…
– Харам, если женщина выходит на джихад! – оборвал полковника Аслан, впервые позволив себе такое…
– Мы не собираемся…

Изображение на экране в защищенном от прослушивания бункере штаб-квартиры саудовской разведки вдруг погасло, сменившись серым фоном помех.
– Что произошло? – нервно сказал глава саудовской разведки…
Начальник управления по работе с нелегалами достал телефон и начал набирать телефон технической службы.
– Шайтан, этого только не хватало…
– …Что? Направьте связь немедленно… свяжитесь с техническим отделом АРАМКО. Как нет телефонной связи, вы что, издеваетесь? Звоните по проводу. Звонили… И что?
Внезапно разом зазвонили телефоны у начальника станции МИ-6 в Джидде и у главы саудовской разведки.
– Аллах всемогущий… – потрясенно проговорил начальник разведки, едва не выронив трубку.
– Что произошло? – резко спросил валлиец.
– Что-то взорвалось. Прямо у штаб-квартиры АРАМКО…
В глазах шейха застыл испуг. Он с радостью смотрел передачи аль-Джазиры, показывающие взрывы то в одной, то в другой стране, но никогда не думал, что все это может случиться в его стране, в его городе, в его доме…
Однако случилось…

Лечи, сам побывавший под обстрелом русистской артиллерии в лесу и много чего повидавший, пришел в себя первым…
Он лежал на полу, свет погас, аварийный не включился, искрила проводка, и уже ощутимо пахло дымом. Он не помнил, как он оказался на полу, но так и бывает при взрыве.
Рядом закашлялся полковник.
– Абу-эфенди! Абу-эфенди!
Полковник, цепляясь за стол, поднялся. У него к связке ключей был пристегнут брелок – фонарик, полезная привычка солдата бронетанковых частей, которому то и дело приходится куда-то лезть и что-то проверять или ремонтировать. Луч света обвел стены, поднявшуюся пыль, упавшие с потолка фальшпанели…
– Надо уходить…
Они выбрались в коридор. Там тоже искры, кое-где уже и пламя, выбирающиеся в коридор сотрудники. Но самое страшное – части здания не было, там была только пыль, и все. Видно было плохо, но это они видели. Только пыль и все.

… Серия взрывов, прогремевших этим утром в различных городах стран Ближнего Востока, знаменует собой начало нового витка террористической войны, которой не видно ни конца ни края. Семь городов одновременно подверглись разрушительной атаке террористов. Во всех случаях присутствует один и тот же почерк – машина, нагруженная взрывчаткой в густонаселенном районе, в трех случаях из семи – в районе, где находятся правительственные здания. Точное количество жертв неизвестно до сих пор – но в одной Джидде при взрыве погибло больше ста человек и несколько сот были доставлены в больницы с ранениями разной степени тяжести. Ни одна из известных террористических групп не взяла на себя ответственность за эту атаку, но осведомленные источники полагают, что за взрывами может стоять Хезбалла и некоторые другие шиитские группировки иракского происхождения, либо ССА, Свободная Сирийская Армия. Случившееся может спровоцировать разрушительную религиозную войну между представителями шиитской и суннитской ветвей ислама, и то, что произошло сегодня утром, может быть первым ударом в новой войне в исламском мире. Следует констатировать, однако, что начало межконфессиональной войны может быть нам на руку, поскольку это ослабит давление на наши войска в Афганистане и в других горячих точках этого региона. Впервые за все время GWOT террористической атаке подверглись мусульманские города, и это значит только одно: змея прикусила собственный хвост… 
CNN 

Они работали до глубокой ночи. Спасали тех, кого только можно было спасти, доставали тех, кого спасти было нельзя. Последним терактом такого уровня в Саудовской Аравии был взрыв американского военного здания двадцать лет назад, опыта ликвидации последствий терактов не было – и полиция впала в панику. В панику впало и население, звучали проклятья террористам, и что особенно мило – призывы к джихаду.
Снова они увидели друг друга в карете «Скорой помощи». Оба они были с ног до головы в цементной пыли, рули были исцарапанные. С содранными ногтями, с запекшейся кровью – порезы из-за стекла и арматуры. Полковник, ничего не говоря, протянул своему подчиненному флягу с водой, тот допил оставшееся в ней.
– Абу-эфенди… – сказал Лечи, – я поеду в Москву.
– Почему? – спросил полковник.
– Ради Аллаха…
На самом деле Лечи сопоставил то, что он увидел на улице, и то, что произошло, и сделал свои выводы. Его друг, тот, который встретился ему на улице, был жив, он не погиб в осаждаемом в Махачкале кяффирами из ФСБ доме. Его друг, который рассказывал ему про Аллаха и про то, как хорошо будет жить на Кавказе, когда не будет русистов, не будет харама, и все будут бояться одного лишь Аллаха, теперь сам работал на русистов. И русисты отправили его сюда, чтобы сделать взрыв, чтобы убить побольше мусульман и чтобы доказать преданность делу своей новой собачьей службы. Русисты пришли и сюда, они и здесь сделали, чтобы мусульмане убивали мусульман. Они еще хуже, еще опаснее, чем американцы – американцы убивают мусульман сами, а русисты делают так, чтобы мусульман убивали другие мусульмане. 
О, Аллах, есть ли предел фитне на этой земле?! 
Да, он вернется в Русню. Он найдет Зейнаб и вместе с ней перевернет вверх тормашками этот больной, страшный, гнилой город Москва. Он сделает так, что русисты сами будут искать смерти, но она убежит от них. Он оживит слова Священного Корана – кровью муртадов, мунафиков, фитначей, бидаатчиков и просто кяффиров. И если они не хотят отступать – он заставит их отступить… 

Информация к размышлению

Документ подлинный (приводится с сокращениями)

…Когда Муджахиды сожгли бордель в Буйнакске и убили нескольких ментов с «представительницами древнейшей профессии», везде начали кричать: «какое кощунственное преступление, сожгли развлекательно-оздоровительный центр и убили нескольких женщин». Даже философ Муху, собрав совещание, начал орать: «какой развлекательный центр, в бордель они ходили, и все это понимают!» 
Убьют гадалку или колдуна, который разлучает семьи, делает сихр, совершает преступление против Аллаха, говорят, «что убили народного целителя или человека, занимающегося нетрадиционной медициной». Какой целитель, какой медик, Субх’анаЛлагь?! 
Убившие охотников, предупрежденных не раз, но которые жить не могут без «острых ощущений», – это бандиты, а те, которые по 10–15 человек убивают в спецоперациях, герои России, из элитных подразделений спецназа. 
Когда мы делаем Истишгьадию, в машине находится САУ-снаряд, весом в 45 кг, это самое большее, что мы ставим, ну максимум 2 САУ-снаряда, которых хватает, чтобы снести отдел или пост. Вы называете нас «нелюдями»! А вы кто, те, которые закидывают бомбы с самолетов, минимальный вес бомбы, написанный на осколках, – это 3 тонны, а некоторые бывают и больше? 

Все прекрасно помнят, кем были мусульмане в Дагестане до начала Джихада. Словно бедолаги, доходило до того, что люди с жалостью говорили: «да оставьте их, пусть молятся, как хотят, они же никому не мешают». Мечети у нас отбирали, людей в отделах пытали и убивали. Забирали прямо с утреннего намаза, по наводке тех же имамов мушриков, которых Муджахиды сегодня убивают. Где вы могли делать открыто даават? Где вы были о «дааватчики», осуждающие сегодня Муджахидов? Где вы были тогда, когда мы в вас нуждались? 
Пока не начали братья проливать свою кровь, пока Къуран и Сунна не стали быть защищенными оружием, ничего здесь не поменялось. И то, что вы ходите в къамисах, с длинной бородой и умудряетесь открыто проповедовать – это не ваша заслуга. Это плоды Джихада, когда дерево Ислама все эти годы поливали кровью Шахидов, когда братья отдавали самое ценное, что у них есть, кафиры начали делать нам, мусульманам, уступки. И вы сначала смогли заговорить о коротких штанах, затем о многоженстве, а теперь носите бороду и изредка говорите за джихад. 

Это и есть джихад братья, речами этих кафиров не исправить. ВаЛлахи, удивительно все это, имея такие знания, почему Аллах не дает вам понимание религии?! Неужели вы не делаете дуа Аллагьу, чтобы Он, согласно вашим знаниям, дал вам понимание и возможность совершения поступков на практике? 
Всегда вместе с дааватом должно стоять оружие. Одним дааватом еще нигде ничего не исправили, покажите хотя бы одно село, где дааватом установили Шариат? Вы нам не сможете назвать даже название одного аула, а мы можем вам перечислить страны, где посредством джихада устанавливали и до сих пор устанавливают Шариат. 

Взять даже смерть главного Т’агъута Дагестана – Саида Афанди Чиркейского. Как вы это анонсируете? Мол, убили человека, призывавшего к миру, добродетели и т. д. Когда я начал изучать Ислам и приходить к религии, хоть и не являлся мюридом, но был сторонником этого человека и его адептов. Огромное количество суфийских книг, которые лежали дома, были первой литературой, попавшей в руки. Но здравый человек, не сможет принять ересь, написанную там. «Человек должен сидеть перед устазом, словно собака» или «Мюрид должен сидеть перед устазом, словно раб, возвращенный из бегства к хозяину», – это только единичные цитаты, которые ввергали мозг в шоковое состояние. Если не изменяет память, то книга называлась: «Этика суфизма», автор Хасан Афанди. 
Guraba.info 

15 мая 2015 года
Москва

– Слушай… Я похудел, кажется? Да?
– Ну… немного есть.
– Нет. Точно похудел.
Относительно молодой человек, в котором было уже как минимум пятьдесят лишних килограммов веса, соскочил с жалобно скрипнувшей кровати, подошел к шифоньеру, набитому модным тряпьем, открыл дверцу и начал изучать себя в зеркале. На нем ничего не было, кроме цепи с большим золотым крестом – сейчас стало модно подчеркивать свою принадлежность к православию.
– Говорят, Кононенко снимают… – завернувшись в простыню, красивая темноволосая женщина смотрела в спину своего партнера с ненавистью, но голос ее был сладким как мед.
– Ага… Снимешь его.
– Вроде говорили, что за Махачкалу кто-то отвечать будет.
– Ага… будет… как же…
Молодой человек оторвался от исследования своего заплывшего жиром тела, уселся сбоку на кровать, подслеповато зашарил в поисках носков.
– Справа, – подсказала женщина.
– Да… спасибо.
– И сколько он занес? – продолжала допытываться она.
Молодой человек повернулся к ней. Провел рукой по шее… затем ниже.
– Сколько – сколько… Он не заносит… жадный слишком. Занесли за него. Потому что там все понимают, придет другой – потребует еще большую доляшку. А то и по бизнесам в долю упадет. Все эти носороги… они еще жалуются, хотя если так рассудить, они как сыр в масле катаются. Кононенко еще дает им вздохнуть…
– А я думала, тебя назначат…
– А ты бы этого хотела?
– Ну… супруга генерал-губернатора Кавказа…
Молодой человек улыбнулся, но по-другому, недобро и страшно.
– Жизнь покажет. Поможешь мне?
– Как?
– У тебя же дурилка в руках. Пробей там, сколько стоят пара сюжетов. Только в прайм-тайм, не меньше.
– Дорого.
– Ничего… Найдется, кто заплатит…
– Хорошо…
Молодой человек натянул трусы и принялся надевать костюм. Костюм он купил в магазине готового платья, и пусть это даже был Hugo Boss – это ничего не меняло. Быдло так и останется быдлом, понимание того, что сшитый на тебя костюм гораздо лучше любого купленного, какая бы на нем ни была марка, какой бы ни был бренд, приходит только во втором-третьем поколении. Детям колхозников и инженеров это неведомо…
– Слушай, Элина говорила, у них горящие туры образовались…
– Не сейчас, хорошо, киса? Ты же знаешь, стоит ногу поднять – и поставить будет некуда. Сама говоришь, что Кононенко снимают – тут такой бешбармак будет, если это так. Да еще эти ваххабиты проклятые. У нас американцы сидят… ты знаешь? Какие-то скрытные, вроде по части борьбы с терроризмом, учат нас… ага. Сами бы научились… козлы. В общем – не сейчас. Ближе к осени вырвусь, обещаю…

Выпроводив любовника, Зейнаб, все больше и больше становящаяся Аленой, прошла в душ. Включила немилосердно горячую воду и долго-долго терла себя жесткой мочалкой. После того как он прикасался к ней, на коже оставались едва заметные, жирно-склизкие следы. Отмыть, стереть их было совершенно необходимо, чтобы не жить с этим зловонием на коже.
Она прекрасно понимала, что делала. Маски сброшены, слова сказаны, никаких недопониманий больше нет. Алена сознавала, что является агентом иностранной разведки и сознательно предает свою страну. Но это была уже не ее страна, и каждый раз, передавая очередной пакет информации, она понимала, что здесь и сейчас она мстит ненавистной ей стране и ненавистному ей народу. Делает их слабее. Хоть на миллиметр, но подталкивает к исторической пропасти.
Она ненавидела Русню и русистов за каждую их черту, каждую их особенность, каждое их проявление. Надменные, лживые, развращенные, злобные в своей слабости. Ненавидящие друг друга – но мгновенно сплачивающиеся против любого чужого. Презирающие мусульман и считающие их людьми второго сорта только потому, что это им помогало почувствовать себя людьми сорта первого. Нечувствительные к чужому горю, глухие к мольбам о помощи, злобно радующиеся, когда им говорят о том, что убили еще одного мусульманина. Распространяющие грязь, ложь, взяточничество, разврат, распад. Владеющие землей, на которую у них совершенно нет никакого права, забрасывающие свою землю в то время, как южнее их миллионы мусульман умирают от голода. Не способные сразиться в открытом бою, и потому натравливающие одних честных людей на других и создающие зондер-команды, чтобы тайно похищать, пытать и уничтожать людей. Воистину, Аллах покарает таких огнем – и она своей работой приближала этот час. Она верила в это, потому что иначе ей ничего не оставалось, кроме как умереть. Она не отомстила еще за свою поруганную любовь и растоптанную жизнь. Но она продолжала мстить как умела.
Завернувшись в полотенце, она вышла из ванной – была суббота, можно было не спешить на работу – и тут заметила бьющийся в беззвучном припадке телефон.
Номер не определен.
Поколебавшись, она нажала клавишу с зеленой трубкой.
– Алло.
– Алена? Это… я.

Она так и не помнила, как добралась до Балчуг-Кемпинского, где припарковала машину. Пришла в себя она только в номере, где была она. И был ее Лечи. Постаревший, с огрубевшей кожей, с ястребиными глазами воина – но это был ее Лечи.
Ее Лечи…
Она не знала, что говорить, что делать и как себя вести. Но это был ее Лечи. Ее Лечи.
Он налил ей кофе – сваренный по восточному рецепту, который надо пить в микроскопических дозах, и сказал: ты должна мне помочь. Алена ответила «ну, конечно», прежде чем осознала, что она говорит.
Лечи объяснил, как именно ему нужно помочь. И не только ему – но и всей мусульманской умме, всем мусульманам.
Алена выслушала его. А потом спросила:
– А зачем все это?
Лечи немного помолчал, глядя куда-то вдаль. Потом заговорил:
– Ты помнишь, что говорил тебе устаз?
– Да, помню… – ответила Алена, в душе ставшая Зейнаб.
– Идет война между добром и злом. Это даже война не между исламом и христианством, между какими-то странами, например США и Афганистаном. Это война между добром и злом. Ты понимаешь, о чем я?
– Да… понимаю.
– Раньше Россия хотя и частично, но помогала правоверным. Русские выступали против, когда американцы бомбили правоверных и убивали их… да, правоверные помнят это. Ты русская, но я люблю тебя, и точно так же на Востоке по-особенному относятся к России. Америка – главный Сатана и наш главный враг, именно она ведет за собой все силы ада!
Алена легко этому поверила – по телевизору то и дело осуждали Америку за те или за другие дела….
– …но сейчас все стало по-другому. Россия решила присоединиться к крестовому походу на мусульман, на правоверных, на тех, кто борется за добро, за правду, за справедливость. Уже сейчас готовится решение об отправке десантных дивизий русистов в Египет и Ливию для уничтожения мусульман. Америка дала согласие на то, чтобы русская армия вошла в Среднюю Азию, в Афганистан и сделала там то же, что и в Грозном.
– Откуда ты это знаешь? – спросила Алена. Работая в «президентском пуле» журналистов, она не слышала ничего подобного. Если это так, то это же… сенсация.
– Знаю. Иншалла, мир не без добрых людей. Ты знаешь о том, как умер Абу Усман?
– Да, слышала.
Она и в самом деле об этом слышала – когда президент давал пресс-конференцию, на которой он объявил о ликвидации «врага нации номер один» – она была в зале в числе журналистов. После того как об этом объявили по телевидению, русисты вышли на улицу, празднуя совершенное от их имени убийство.
– Ты помнишь, что сказали о том, как это было сделано? Что он подорвался при попытке его захвата?
– Да.
– Это ложь. Его убил американский ударный беспилотник, один из тех, кто сеет смерть над предгорьями Вазиристана. Американцы убили его – это плата русским. И это – только малая часть платы…
– Но зачем…
Алена не могла поверить – отношения с Америкой были стабильно плохими. Дежурные обвинения наталкивались на дежурное раздражение, вот и все, что было.
– Америка больше не может воевать. Моджахеды Сомали, Йемена, Афганистана, Пакистана, Ирака, Кавказа одержали победу над самым страшным врагом в истории ислама. Ислам установлен даже там, где до этого его не было. Ливия, Сирия, Алжир, Марокко – везде, где народ был отягощен безверием, придавлен сапогом тагута – везде он вышел на улицы в желании освободиться от куфра и взял власть в свои руки, прогнав безбожников и куфроохранителей. Мы на пороге создания Халифата, освобождения двух миллиардов людей от власти тагута и куфра. И даже здесь, в Русне, все больше и больше людей обращаются к Аллаху, страшась гнева Его.
Американцы нашли нефть в Черном море, которое принадлежит русистам. Ее там много, настолько много, что трудно представить себе, сколько ее там. Раньше только нефть Арабского моря удерживала главного сатану от того, чтобы нанести удар по правоверным, избавившись от нас навсегда. Сейчас Сатану не сдерживает ничего…
– О чем ты? – спросила Алена.
– После того как русские и американцы договорятся – здесь, в Москве, совсем скоро – Америка нанесет по исламу удар. Атомный удар.
Алена не знала, что сказать.
– Существует план… Разом покончить со всеми мусульманами. Уничтожить ислам. Американцы используют атомные ракеты с подводных ракетоносцев, базирующихся в Индийском океане, это условие русистов, чтобы Америка не нанесла удар и по ним заодно. Они планируют заживо сжечь пятьсот миллионов человек в один день, в один час, в одну минуту. Они нанесут одновременный удар двумястами ядерными ракетами по всем крупным городам стран, где есть ислам. Пока радиация будет сильной, и они не смогут качать нефть Арабского моря – русские поставят им нефть Черного моря. За это американцы помогут им уничтожить Кавказ, превратить все в пустыню. Они дадут русским за нефть беспилотные самолеты, чтобы русские могли убивать мусульман из Москвы. Каждый из нас окажется под прицелом. Это будет. Скоро.
– Этого… не может быть.
– Может. Я прошу от тебя одного. Кто-то из американских президентов должен приехать в вашу страну. В Русню.
Алена лихорадочно вспоминала график визитов главы государства – до журналистов он доводился заблаговременно.
– Но… ничего такого не запланировано. Я знаю график визитов… никого из Америки не будет. Тем более президента… ведь такие визиты согласовываются заранее, а сейчас у нас плохие отношения…
– Он может появиться без предупреждения. Может появиться в любую минуту. Мы должны знать, когда и где.
– Мы?
– Ты помнишь? Нет Бога, кроме Аллаха, нет равного Аллаху…
– Нет Бога, кроме Аллаха, нет никого равного Аллаху… – как зомби повторила Алена.
– Вот телефон. Запомни его, номер сожги. Я буду по этому телефону, он ни в коем случае не должен попасть в руки кяффиров.
– Я поняла.
Лечи вдруг подхватил ее на руки.
– Не надо… – сказала Алена.
– Что?
– Я… больше не могу иметь детей. Не… надо.
Но дело было не в этом. Просто Алена боялась признаться, насколько она осквернена. И никакими словами про Аллаха, никакими молитвами это уже не смыть.

Когда Алена ушла, из соседней комнаты вышел человек. Невысокий, телосложением похожий на ребенка, с сильными очками и короткой бородкой.
– Она согласится, – сказал он, – все в порядке. Она согласится.
– Пошел вон… – процедил Лечи, – хъяйн ден мере гъо!

16 мая 2015 года
Москва

Это утро понедельника ничем не отличалось от других. За исключением того, что солнце светило в небе, птицы пели, зеленая листва радовала своей свежестью, и солнце заигрывало с ней своими мягкими, как птичье перо, лучами. Впервые за долгое время Алена была счастлива.
Она отбила пару звонков Пашика… он обидится, но ей на это было плевать. Она забыла проглотить свою обычную утреннюю дозу кофе, но проснулась и без этого. Она слетела вниз, к своей новенькой «Хонде» как девчонка, прыгая через две ступеньки. И даже пробки, бич московских улиц, сегодня были менее раздражающими.
Ее мужчина был здесь. Ее мужчина был с ней. И она была счастлива…
Утром в редакции все было как обычно. Сначала оперативка, на которую приглашаются начальники отделов и, если нужно, ведущие специалисты, хедлайнеры тех или иных проектов. Затем по коням, репортера, как и волка, ноги кормят.
Плюхнувшись на свое место, она вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Все мысли перепутались в голове, и среди них не было ни одной, касающейся работы…
О, Аллах… Надо собраться с мыслями, а то ее просто уволят…
– Шаламова…
Она вдруг поняла, что зовут ее. И возможно – кричат не первый раз…
Ее начальник – должность называлась «директор новостных программ» – сидел дальше в кабинете, стены которого на американский манер были прозрачными. Пару лет назад в их студии сделали капитальный ремонт, все загородки до потолка сломали, теперь был один большой зал, загородки чуть выше пояса, кабинеты полагались только начальству и редакторам, и то с прозрачными стенами. Это называлось «командообразование».
Виктор Сергеевич, не отрываясь от телефонной трубки, показал на то, что прихотью какого-то безумного дизайнера называлось стулом. Алена осталась стоять…
– Сядь, не маячь… – раздраженно сказал Виктор Сергеевич, закончив разговор, – что-то давно нет новостей со Старой Площади.
– Вообще-то… есть. Я просто не успела. Кононенко не снимают…
Редактор улыбнулся:
– Ладно. Напишешь потом. У тебя пропуск не просрочен?
Имелся в виду пропуск в Кремль.
– Нет. А что?
– На нас свалили работу, которую вообще должны были делать другие. Причем, когда времени совсем нет. Надо будет взять несколько интервью, а потом поработать на самом саммите. От всего остального я тебя освобождаю, передай дела Проворовой. И выбирай себе операторскую бригаду – любую.
– За что это такое? Саммит? Мы объединяемся с Америкой?
Редактор странно взглянул на нее.
– Почти угадала. Держи папку. Тут все – программа, список приглашенных. Через два часа принесешь мне план работы. Не скупись, все по максимуму.
Алена машинально пролистывала папку.
– Слышишь? Все по максимуму. Не менее пяти операторов, картинка чтобы была первоклассной. Мне уже предложения валятся – купить контент.
Внезапно Алена почувствовала, что кровь останавливается у нее в жилах…
Московский нефтяной саммит. Программы выступлений. Специальный гость саммита – Джордж Герберт Уокер Буш.
Президент Соединенных Штатов Америки…

Информация к размышлению

Документ подлинный

Вопрос: Ассаламу алейкум. Скажите пожалуйста, если во время месяца Рамадан менты нападут на муджахидов, они могут их убивать? Заранее джазакаллагьу хайран. 
Ответ: Ва алайкум ассалам. Их нужно убивать в любое время года, даже если они и не нападут. А в Рамадане тем более, потому что поклонение в Рамадан увеличивается по сравнению с остальными месяцами. А убийство кафиров – это и есть один из лучших видов поклонения Аллаху. Первый газават мусульман вместе с Пророком, – да благословит его Аллах и да приветствует, – тоже был именно в месяц Рамадан – это газават при Бадре. Так что в этом у вас не должно быть никаких сомнений. 
Guraba info 

04 июня 2015 года
Ближнее Подмосковье

Раньше здесь был один из многочисленных объектов, стоящих на балансе Управления делами ЦК КПСС. Это была дача, в которой жил один из соратников Сталина. По нынешним меркам в таком доме постеснялись бы размещать даже прислугу, но у этого места было два стратегических преимущества. Во-первых, несколько гектаров великолепного соснового леса, окруженного забором. Во-вторых, хорошая капитальная асфальтовая дорога, проложенная конкретно сюда. Это привлекло внимание Михаила Горбачева, который начал строить здесь что-то вроде санатория, да не успел – канул в лету вместе с государством, которое посадил на мель, бесславный капитан великого судна. Потом за это здание взялись в начале нулевых, полностью перестроив его. Сейчас оно было выведено непосредственно с баланса Администрации Президента и продано по балансовой стоимости какой-то непонятной фирме. На самом деле – здесь проходили самые секретные совещания российской элиты, совещания, на которых никого лишнего, не говоря уж о журналистах, не должно было быть…
Российская элита – реально, а не номинально возглавляемая действующим президентом страны – не была единой. Об этом все знали, не понимали только сути разногласий. Считалось, что элита представляет собой скопище коррумпированных кланов и групп, цель каждой из которых максимально обобрать бюджет, государственные предприятия, попилить деньги, выделяемые на Олимпиаду, чемпионат мира по футболу, хоккею et cetera, cetera. По крайней мере, подлые люди так говорили на митингах, и недалекие люди, ни разу в жизни не прикасавшиеся к власти, в это верили. Считалось также, что у России нет проекта, что мы живем в некоем идеологическом вакууме, в отсутствие идей, путей решения проблем, видения будущего. На самом деле – трудно было заблуждаться больше, чем эти люди – все было. Просто это не доводилось до публики – смысла нет.
На самом деле были и идеи, и видение будущего, и пути движения. Воровать, конечно, воровали, но это не отменяло главного – инстинкта самосохранения. Было видно, что мировая элита не готова разговаривать с ними на равных, не готова пустить их в свой круг, более того – она зарилась на то, что принадлежало им, и готова была их уничтожить. Но не могла – в связи с ослаблением традиционных центров силы и общей нестабильностью обстановки в мире. Приходилось терпеть и даже что-то там обещать. Исходя из этого родились две основные геополитические концепции, которые сейчас выходили на пик противостояния.
Интеллектуальным лидером первой был бывший президент страны. Довольно бесславно проправивший один срок, допустивший рост народных волнений (притом что кризис прошли хорошо, это признавали даже американские экономисты), но в то же время интеллектуал, либерал, умеющий нравиться как простым людям, так и мировым лидерам. К нему примыкали часть олигархии и некая часть силового блока, в основном люди из бывшего ПГУ, Первого главного управления КГБ СССР и СВР – действующей Службы внешней разведки России. Их концепция базировалась на встраивании России в Европу и предусматривала в качестве финиша – это нигде не проговаривалось, но это было – членство России в ЕС и НАТО, безвизовый режим с Европой (Европа, свободная от Лиссабона до Владивостока) и собирание бывшего СССР в экономический блок, но по особой схеме. По мыслям авторов этой концепции Европа как бы давала России санкцию на объединение земель бывшего СССР (за исключением Прибалтики) в единое экономическое, а потом, возможно, и политическое пространство, но под эгидой Европы и мирового сообщества в целом. То есть Россия в данном случае становилась не захватчицей, а своего рода уполномоченным мирового сообщества. Земли Средней Азии необходимо было включить в единое пространство и освоить для того, чтобы не допустить прихода туда агрессивного ислама.
Основным посылом было то, что Европа и мир в целом нуждается в России как в барьере на пути агрессивного ислама на цивилизованные земли.
Не замеченным и не понятным шагом на пути к реализации этой концепции были молчание и в чем-то даже помощь России в организации событий арабской весны и дестабилизации обстановки на всем Востоке. В отличие от стран Запада, помешанных на глупых принципах и мало знающих об исламском фундаментализме, Россия прекрасно знала, что такое фундаментализм, и просто отошла в сторону, давая Западу самому сделать ошибку. Потому что без объединенного, агрессивного Востока Западу становилась не нужна и Россия с ее проблемами. Первый этап игры был реализован относительно успешно, но тут сменилась власть, и к власти пришли сторонники совсем другой концепции, самостоятельной игры.
К этой игре тяготел действующий президент – в силу недоверия и ненависти к Западу, но он держал как бы нейтралитет, и открыто выступали за эту концепцию совсем другие люди. В отличие от первой эта концепция не предусматривала определенный выбор стороны в мировом геополитическом противостоянии, она предусматривала игру с обеими сторонами в зависимости от того, как выгодно будет в данный момент. Эта игра предусматривала в какой-то отдаленный момент ни много ни мало – полное экономическое восстановление СССР (возможно за исключением Прибалтики и Грузии), силовое доминирование на территории бывшего СССР за счет военных баз и выстраивание собственного центра силы за счет резкого ослабления других. Добиться этого предполагалось прежде всего за счет стравливания Запада и Востока в обескровливающем друг друга противостоянии, возможно даже за счет организации нескольких войн. И резкого усиления военной мощи России – для обеспечения самостоятельной игры.
Взаимодействие с Европой тут практически не предусматривалось – сторонники этой концепции Европу презирали за мягкотелость, неспособность защитить собственные интересы и навести порядок. Предусматривалось взаимодействие с США, но не с государством, а с некоторыми кланами и группировками, прежде всего занимающимися энергоносителями и военно-промышленным бизнесом. Сотрудничества взаимовыгодного и конкретного – мы закажем двести истребителей, а вы из своего бюджета выдерете деньги на пятьсот, или совместных действий по повышению цены на нефть.
При этом крушение экономики Запада признавалось возможным и желательным, эти люди если и хотели сотрудничать с Западом, то только с позиции силы. Кроме того, считалось необходимым и непременным условием отомстить за девяносто первый год и только потом идти куда-то дальше. Во многом идеология этих людей базировалась на мести.
В качестве инструмента воздействия на ситуацию в этом случае – предполагались активные мероприятия. Под этим, известным еще со времен «холодной войны» термином предполагалось не только распространение дезинформации, но и террор.
Людей, примкнувших к этой группе, отличало полное отсутствие каких-либо моральных ориентиров и стремление к эффективности. То есть полная противоположность тому, что было во времена СССР. Они видели террор, они знали террор, они чувствовали, какой мощью может обладать террористическое воздействие. Они знали, что даже один теракт в нужное время и в нужном месте может дестабилизировать обстановку на десятилетия. На их глазах одиннадцатое сентября привело к Долгой войне, из которой Америка вышла… еще не вышла даже – уже не мировым гегемоном. А под рукой были северокавказские элиты и раскаявшиеся боевики, которые тоже были не прочь урвать кусок – покажи только, где и как.
Более того, эти люди знали то, что западная элита тоже знала, но предпочитала не применять из чувства самосохранения. Личный, индивидуальный террор. Это выросло из бандитских девяностых, такое понимание. Бессмысленно угрожать стране в целом – надо бить по конкретным людям. В этом смысле – недавние террористические акты в странах Персидского залива – подтвердили правильность избранной концепции – семь взрывов сделали то, чего не смогли бы добиться американцы со своими бомбардировщиками. Бомбардировки только сплачивают людей, в то время как страх людей разъединяет. Это американцы не понимают и никогда не поймут…
Самое смешное, что западники тоже имели выход на кавказские элиты – только на другие кавказские элиты, не на те, которые сидят в свежеотстроенных дворцах, а на те, которые бегают по лесам или отдают приказы из Грузии и турецкого приграничья. Ответным ходом на уничтожение лидера террористического подполья Доку Умарова стал резонансный террористический акт в Сочи, при котором погиб губернатор – это не планировалось, но получилось даже лучше, чем ожидали. В ответ силовой блок начал активные действия по физическому уничтожению московской сети – незаконные, но предельно эффективные. Силовой блок в ответ положил на стол главы государства план, из которого следовало, что на него готовится покушение. Глава государства понял, что дело зашло слишком далеко, и приказал всем собраться в этом самом тихом и малоизвестном доме отдыха, принадлежащем неизвестно кому, чтобы урегулировать разногласия. Но урегулировать – не получилось…

Черный «Мерседес» – пульман плавно вырулил на круг, очерченный темным строем сосен, как вдруг одна из сосен треснула, надломилась в корне и упала, перегородив дорогу сопровождающим машинам. С треском и грохотом рванули светошумовые – и к VIP-машине из леса рванулись бойцы, похожие на роботов из-за лиц, полностью закрытых шлемами…
– Давай!
На двери «Мерседеса» рванул заряд, искалеченная дверь просела. Кто-то рванул дверь на себя – в то время как остальные глушили из автоматов длинными очередями в воздух, подавляя волю обороняющихся. Стреляли и из леса по машинам охраны, блокированным в лесу. Оттуда, из-за брони, выходить никто не спешил. Дураков нема – отдавать свою жизнь за жизнь какого-то толстого борова. Пусть разбираются между собой…
Из пульмана вытащили оглушенного, известного всей стране человека. Его костюм был весь в пыли и грязи, из уха по щеке бордовой полосой текла кровь. Его бросили на землю рядом с машиной и наступили на спину ногой.
– Лежать, падла! Лежать!
Рядом положили еще двоих, ехавших в той же машине, они не были столь известны и влиятельны, поэтому им, перед тем как положить, еще и врезали по почкам. В пульмане открылась дверь, наружу полезли водитель и начальник охраны.
– Вы чего, мужики?! – только и смог сказать полковник ФСО, который должен был сопротивляться и жизнь отдать за прикрепленного.
– На землю, падла! На землю!
– Да я ничего! Свои, мужики!
Бах! Бах!
На полированную сталь переднего крыла лимузина брызнула кровь и мозги. Водителя и начальника службы безопасности расстреляли прямо на глазах у людей, которых они охраняли. Тоже способ подавления воли и наглядная демонстрация того, что будет с ними самими, если осмелятся возникать…
– Девятый… да, взяли… есть… так точно.
Пинок поднял известного всей России человека с места, где он лежал.
– Встать, вперед! Руки за голову! Смотреть перед собой! Не разговаривать! Молчать! Пошел вперед! Сюда! Пошел!
С руками за головой их прогнали через вестибюль, по лестнице. Дежурившие то тут, то там сотрудники ФСО были в шоке, хотя тоже ничего не предпринимали. Не похоже было, что они заодно с нападавшими, но ничего не предпринимали. Оно и понятно – стоять на посту, доедать за хозяевами после застолий, получать неплохие деньги куда лучше, чем броситься на автоматы явно матерых волкодавов, сумевших тихо проникнуть на охраняемый объект, и погибнуть.
– Пошел!
Их загнали – как скотов – в помещение для заседаний. Здесь были все – противоборствующая сторона. Шикарные костюмы, кое у кого и мундиры. Зловещий блеск в глазах, как у хищников – приятно смотреть на унижение врагов…
Один из лидеров противоборствующей группировки, человек по имени Сергей Сергеевич издевательски показал на кресло.
– Садитесь, чего стоите…
Руки спецов, держащих его, разжались, и он опустился в кресло…
Все молчали. Они молчали – и он молчал, говорить было не о чем и незачем – все и так было понятно…
Потом на входе зашевелились, вооруженные бойцы спешно ретировались через незаметную дверь. Основная дверь, через которую вели их, с заломленными за спину руками – открылась, появился президент. Один, без охраны. Мгновенно окинув взглядом кабинет, он жестом приказал всем садиться по местам…
– Начинаем, товарищи…
И тут известный всей России человек кое-что понял. Понял то, чего до него не доходило до сих пор.
Он понял то, почему он сам не сидит в том кресле, где сейчас сидит неприметный, с профессионально стертой внешностью человек со значком в виде российского флага на лацкане пошитого на заказ пиджака. Он понял, почему потерял власть.
Потому что власть не дают. Ее берут…
Ничего не было решено! До самого последнего момента! Ни тогда, ни сейчас. Он – тот, кого он считал своим учителем – принял решение о том, кого поддержать, на чью сторону встать только тогда, когда вошел в эту комнату, и по одному взгляду понял, кто победил. Если бы это Сергея Сергеевича и всю его свору привели в эту комнату избитых и с руками за головой, президент встал бы на его сторону…
Это даже нельзя назвать грызней. Это естественный отбор, дарвинизм во всем его величии. Президент встает на сторону того, кто жестче, жизнеспособнее, злее. Потому что сама теория, сами геополитические идеи, сколько угодно правильные, мертвы, вопрос в том, кто и как будет их воплощать. Сможет ли он их воплотить – вот что главное. Главное не то, кто прав, а то, кто сможет вбить свою правоту в лицо противника прикладом автомата.
И от осознания этого, от того, что оно пришло так поздно, хотелось плакать. Но не было слез…

Сергей Сергеевич возвращался с совещания довольным как слон…
Сейчас он отплатил своему давнему врагу за унижение. За страх, который он испытывал. Потому что за все время его правления он не стоял на земле. Он стоял словно на болотистой местности… знаете, такие нехорошие места… Вроде зеленый лужок, но встанешь – и чувствуешь, как под ногами шатается. Вот так же чувствовал себя и он. Его в любой момент могли снять, отправить в отставку – после чего с ним разобрались бы все остальные. Разорвали бы как волки остаревшего вожака…
Но нет…
Находясь в хорошем настроении, он размышлял, что ему делать с полученной информацией…
Итак: предположительно в Москве находится серьезная тергруппа. На что она нацелена – ежу понятно, на саммит. На встречу. Информации мало, но ее все же достаточно, чтобы быстро вычислить и ликвидировать террористическое гнездо.
Другое дело, как и когда это следует делать.
Сейчас? 
Или после дела? 
Так ничего и не решив, Сергей Сергеевич набрал номер Чиновника, велел ему явиться…

В свою очередь Чиновник был верен себе и своим навыкам «эффективного менеджера». О происходящем он знал чрезвычайно мало, полагая, что в тонкости ему вдаваться незачем – о тонкостях позаботятся исполнители…
Сергей Сергеевич расспросил его, все больше и больше раздражаясь. И приказал решить проблему с тергруппой в Москве как можно быстрее. Пока не решили проблему с ним самим. В глазах президента он был на коне, но только до очередного взрыва. Еще хуже – если он произойдет во время саммита.
И еще Сергей Сергеевич приказал зачистить следы, потому что больше чрезвычайные мероприятия не нужны, они даже опасны. Он был опытным, много повидавшим человеком – и заметил недобрый огонек в глазах своего оппонента. Это значило, что тот что-то понял, возможно, даже – как действовать. Пресса целиком была на стороне либералов, оппозиционной группировки – и скандал с эскадронами смерти Сергею Сергеевичу был вовсе даже не нужен. Если его козырем была грубая сила, то козырем оппонентов – общественное мнение. Перемирие нарушено, он сделал свой ход – теперь ход за ними. Сергей Сергеевич знал, что если публично замажется – президент спустит его в сортир. И он готов был на все, чтобы не допустить этого…

Несколько часов спустя на стоянку у одного из огромных торговых моллов у Третьего транспортного кольца черной тенью вползла бронированная «Ауди» с обычными гражданскими номерами без флажка вместо цифр региона. Стоящий в ряду машин подержанный, но все еще ходкий «Лэнд Крузер» дважды мигнул фарами…
«Ауди» встала рядом. Из «Лэнда» выбрался человек, покорно поднял руки. Его обыскали, затем открыли перед ним заднюю дверцу «Ауди».
– Вышли все! – резко сказал чиновник.
Водитель и телохранитель повиновались. Они остались в машине одни.
– Давно работаешь? – без обиняков спросил чиновник.
Вопрос, несмотря на внешнюю обыденность, был зловещим. Если давно работаешь, не провалился – значит, умный. В спецслужбах есть такая поговорка: ты такой умный, что нам с удовольствием будет тебя не хватать…
Да и просто опасно, когда подчиненный умнее начальника…
– Шесть лет…
– Давно…
Чиновник выдержал паузу. Он был склонен к театральности…
– Что у тебя по работе?..
О какой работе идет речь – уточнять не было нужно.
– Идет. Два джамаата убрали. Плюс – лишний ноль появился, вроде в теме. Будем крутить…
– Кто у тебя работает?
– Тихий. Лучше его нет.
– За деньги?
– Не совсем, идейный…
Чиновник поморщился. Любых идейных он боялся, человек, которого нельзя было купить за деньги, представлял из себя опасность.
– Поступила новая информация, – сказал чиновник, – в городе особо опасная террористическая группа. Цель – саммит по нефти, окраска – центральный террор. Как будешь делать?
Сергей прикинул… муде к бороде. Выбор особо небольшой… У него был тот же самый козырь – Тихий.
– Тихий. Он докладывал – во время последней работы двое ушли. Мужчина и женщина. Тихий видел их в лицо – сможет опознать.
Чиновник кивнул.
– Тогда подключайтесь к группе обеспечения саммита. Выйдешь на Маркелова из ФСО, санкция тебе будет. Пусть твой Тихий поработает в толпе. Живыми не брать. Потом и его уберешь.
– Не понял? – в голосе Сереги прозвучала ртутная тяжесть.
– Что ты не понял? – окрысился чиновник. – Или сам хочешь под молотки? Приказ сверху, понял? С самого верху.
– Да я е… такие приказы и верх вдобавок!
Чиновник улыбнулся:
– Да ты не ершись, не ершись. Что тебе этот мокродел, родной, что ли?
– Родной не родной, какая разница. Служили мы вместе.
– Забудь. Иначе сам под молотки попадешь. Ты что, не въезжаешь? На тебя даже дело ляпать не надо. Просто стуканут диаспоре, кто есть кто. Ху из ху.
– С..и…
Кресло издало жалобный звук от удара кулака. Треснула дорогая кожа обивки. Чиновник поморщился.
– Дурак ты. Вырос, а ума не вынес. Между прочим, зачистить приказано всех. Тебя в том числе. Ты знаешь, мне это сделать, что два пальца об асфальт. Но я твою ж… прикрываю. Ты ведь у нас в действующем резерве, так? Фирма останется за тобой, она и так по бумагам на тебе. Будешь жить-поживать, добра наживать. С семьей на Мальдивы ездить…
Упоминание семьи тоже было не случайным. Диаспоры мстили всем, вырезали семьи, убивали женщин, детей. А то и в рабство отправляли.
– Гады… Твари…
– Все, – сказал чиновник, – иди работай. И не будь дураком…

Информация к размышлению

Документ подлинный (приводится с сокращениями)

Мы заявляем, что будем уничтожать каждого, кто хоть на ноготь посягает на эту религию вне зависимости от занимаемой должности, вне зависимости это дворник, строитель, бармен, борющийся с Исламом или враг Аллаха из «мвд» и «фсб». 
Каждого раба кафиров, который занимает униженную позицию перед войском шайтана и помогает в войне против мусульман, мы будем лишать головы, инша Аллах. 
Каждого доносчика, каждого мунафика, каждого участкового, совершающего поквартирный обход и сбор информации о мусульманах, каждого лесника и охотника, ищущих базы муджахидов, каждого «ппс» ника, останавливающего машины мусульман и стреляющих на поражение, каждого представителя «мвд» и «фсб». Гадалок, хозяев спиртных заведений, колдунов, всех, кто встал по ту сторону баррикад, своими речами, делами или деньгами. 
Каждого, кто борется с этой религией своим имуществом и языками, такие как финансирующие облицовки и строительство зданий куфроохранительных структур, называя себя бизнесменами. 
Каждого, кто ведет тв, радиопередачи и пишет статьи, пороча мусульман и обливая ложью семьи мусульман, мы будем наказывать в соответствии с их преступлениями. 
Каждого, кто с минбаров порочит мусульман, давая им клички и прозвища, каждого, кто от имени муджахидов проводит переговоры с кафирами, мы будем наказывать согласно Шариату, инша Аллах. 
Мы будем наказывать директоров учебных заведений, которые ведут кафирскую пропаганду в школах, ругают Ислам, ругают мусульман, соблюдающих религию. 
Мы будем наказывать военкомов, которые делают из мусульман скотов и манкуртов, каждый год, отправляя по 4 тысячи человек на службу русне. Мы будем наказывать каждого, кто распространяет нечестие на этой земле, начиная с ширка и заканчивая менее тяжкими грехами, инша Аллах. 
Мы будем наказывать вне зависимости от срока давности вашего преступления. 
Если сегодня мы не сможем по воле Аллаха вас убить, то через 10 лет возмездие вас настигнет, инша Аллах. Какой бы срок ни прошел, ваша шкура почувствует жар наших мечей, инша Аллах. 
Не думайте, что, уйдя на пенсию, вы получите гарантию безопасности, единственное, что вам поможет, – это публичное тауба (покаяние), за публичные преступления и оставление тех преступлений, которыми занимались. 
Guraba.info 

06 июня 2015 года
Москва
Отель Балчуг-Кемпински

По какой-то причине информацию не передали ФСО, чтобы та реализовала ее. Решили работать полулегально и очень рискованно.
Это красиво звучит для всех, кроме тех, кто вынужден исполнять приказы. Для меня, например.
Убить человека не так-то просто. Еще сложнее убить убийцу, того, кто сам умеет убивать и готов убивать.
Если так прикидывать – мы могли работать только по площади. Внутри – должна была справиться сама ФСО, тем более что у них есть собаки и детекторы взрывчатки. Если что и случится, так это на площади.
Теперь все зависит от меня.
Я припарковал машину, вышел и пошел пешком в сторону Отеля Балчуг-Кемпински. Кроме очков, сотового телефона, брелока на связке ключей, небольшого количества денег и нескольких кредитных карточек у меня больше ничего не было. Ничего, кроме небольшого раскладного керамического ножа германской фирмы Boker, на который не среагирует ни один датчик металла…
– Документы!
У меня было удостоверение ФСБ, но я показал обычный общегражданский паспорт, паспорт с нужной пропиской. Снял часы, выгреб из кармана мелочь, виновато улыбнулся, шагая в рамку.
Не пискнула.
Дальше, дальше…
Кроме меня, здесь не может быть никого, просто потому, что только я видел террористов в лицо. Сергей поопасался объявлять террористов в розыск – информация не была полной. Слушая это, я просто кипел от злости – как же, информация не полная. Решили медалями и должностями разжиться. Просто спрофилактированое покушение – совсем не то, что покушение предотвращенное. Первое – вроде как рутинная работа, за что медали давать. А вот второе… Трупы террористов, пояса шахидов… и все это угрожает Первому. Тут и орден, и внеочередное звание, да и вообще – Первый узнает твое имя и будет держать в голове при случае.
Вот почему у нас профилактики никакой нет. Все играют на грани фола – и фол иногда бывает в виде взорвавшегося смертника в станционной толчее. Но гораздо больше бывает успехов, о которых никто и никогда не узнает. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
Народа не так уж и много. Но он здесь. Я знаю, что он здесь. Наверняка снимает, мразь. Они всегда снимают – как отчет своим спонсорам. Тем, по воле которых и идет джихад. Ему нечего бояться. У него чистый паспорт с пропиской, чистые карманы, и еще никто не придумал, как читать мысли человека. Он спокоен, потому что делал это не раз, и он силен, потому что вера дает ему силу. Он все предусмотрел, кроме одного.
Кроме меня.
Обычно шахида легко распознать по более бледной коже нижней части лица – признак сбритой бороды. Но я знаю, что это не так, потому что я видел его лицо и знаю – он не носит бороды. Он осторожен, но это ему не поможет.
Кто-то с камерой?
Да, может быть, и так.
Осторожно. Не привлекая внимания. Не торопясь, но и не медля. Ищи потому, что кто ищет, тот всегда найдет.
Он должен выбрать себе место не в самой толчее. Там, откуда хорошо наблюдать и где легко можно скрыться.
Где бы устроился ты сам?
Думай. Думай!
Левее. Осторожно. Не смотри в глаза – ты просто кого-то потерял. Взгляд моментально пробегает по лицам и убеждается – не он. Не то.
Дальше…
Легкая ветровка. Не то. Камера… нет, явно не то. Вон там… справа…
Вот где ты. Вот где ты, мразь… 
Это был ты. Это ты готовишь взрыв на этой площади, тварина. Это ты готов подохнуть, только убить как можно больше людей из моего народа. Это ты веришь так, что готов убивать за свою ублюдочную веру. 
Тварь поганая… 
Ты смотришь сейчас на меня, но ты ничего не увидишь. Ты видишь перед собой лишь очередного русиста, в интеллигентских очочках, неприметного и жалкого, не способного сопротивляться, не способного убить, когда отнимают дом, жену, выгоняют с земли. Ты волк, хищник, мужчина, а я та овца, которыми волей Аллаха ты питаешься. 
Я докажу тебе, как фатально ты ошибаешься. Прямо сейчас докажу… 
Твоя миссия, миссия, которую доверил тебе Аллах, – освободить мою землю, землю, на которой жили мои отцы, деды, прадеды, для других людей. Освободить для тех, кто будет жить в страхе перед Аллахом, поклоняясь ему пять раз в день, как это предписано Кораном. Но этого никогда не случится, и совершенство таухида никогда не воссияет над моей землей. Мы навсегда останемся свободными, а не рабами Аллаха. А вот ты сейчас умрешь. И не волей Аллаха, но только моей волей. Воля Аллаха ничто перед моей волей и тем, что скрывается в моем мобильном. 
Я ненавижу тебя. Я ненавижу саму сущность таких, как ты, твою веру, твой образ жизни, который ты несешь мне на острие меча. 
Ты даже и не догадываешься, кто сейчас рядом с тобой. Я самый страшный кошмар тебя и таких, как ты. Я охотник, ничем не примечательный, мимо которого ты пройдешь и оглянешься, только когда получишь нож в спину. В сущности, я такой же, как ты – одинокий божий человек, готовый убивать за свою веру, за то, во что я верю – вот только вера у меня другая. Я ненавижу твоего Аллаха, и каждый убитый правоверный для меня радость. Я антишахид. И мое дело, дело всей моей жизни – это антиджихад. 
Но я не доставлю тебе радость погибнуть в схватке и даже понять, что происходит. Я убью тебя как собаку… 
Я поправил очки – на них было специальное покрытие – и достал мобильный телефон. Но там было не оружие, как вы, наверное, успели подумать. Там был небольшой лазер американского производства. Его луч не виден нево-оруженным глазом – но вы увидите его, если у вас будут такие же очки со специальным покрытием, какие есть у меня, либо специальная приставка к оптическому прицелу винтовки. Я не должен сегодня убивать – я должен только указать цель специальной группе снайперов ФСО, которая уже заняла позиции.
Я изменил позицию, поднявшись повыше, и включил лазер. Толстый желтый жгут, настолько яркий, что я и сам удивился, рванулся в пространство, и я указал лазером на голову того, кого видел пару дней назад на лесопилке в глуши Владимирской области.
Секунда за секундой тащились подобно безнадежно опаздывающему поезду. Сердце бухало в ушах.
Потом голова того, на кого я указал, взорвалась фонтаном кровавых брызг и осколками кости, но толпа не дала застреленному человеку упасть. Секунда… и все закричали, разом, безумно суетясь и стараясь оказаться как можно дальше от кошмара. А безголовый человек упал на асфальт…
Протискиваясь через суету, я дважды ударил ножом в спину того, с кем разговаривал этот урод, – невысокого, похожего телосложением на ребенка человека в сильных очках и с короткой бородкой. Выпустил нож – и канул в толпе, направляясь ко входу. Лазер еще был при мне – и женщину я еще не увидел…

Алена так и не поняла, что произошло.
Выстрелов слышно не было. Она спокойно ждала, пока к ней не подойдут… как вдруг в толпе начался какой-то водоворот, как раз в том месте, где стоял ее Лечи… и вдруг она почувствовала, что Лечи нет в живых… как будто ледяная игла проколола ей сердце и заставила кровь остановиться в жилах. Она едва не упала… но упасть было невозможно, потому что кругом были люди, и они своими телами поддерживали ее. А потом кто-то крикнул слово, которое было одинаковым и на русском и на английском языках – снайпер! И все рванулись внутрь, в холл здания отеля, под защиту.

Бывшего американского президента – такого понятия, кстати, не существует, есть действующий президент, и есть просто президент – Секретная служба США охраняет до конца его жизни. И хотя Д.Г.У Буша охраняли не так, как действующего президента, охрана у него была, причем намного более серьезная, чем полагалось по чину, – восемнадцать агентов Секретной службы США вместо шести в смену. Все дело было в том, что Шура моджахедов Ирака и несколько других террористических группировок приговорили американского президента к смерти и предпринимали действия к тому, чтобы выполнить приговор.
В Москве было собственное отделение Секретной службы, и хотя оно занималось в основном перекрытием потоков поддельных долларов из Ирана – работой по обеспечению безопасности президента оно тоже занималось. Как только стало известно о предстоящем визите – агенты Секретной службы московского офиса вошли в рабочий контакт с представителями ФСО России и обговорили детали визита, касающиеся безопасности. Уровень террористической угрозы был установлен как «желтый», но американцев успокаивал тот факт, что на встрече будет Президент России. А его охраняли как никого другого – больше ста человек в дежурной смене, дежурные ударные группы в Кремле, в Теплом Стане, в Балашихе, в месте дислокации ОМСДОН. Отдельная снайперская группа, в которую входили снайперы из числа ста лучших снайперов мира, побеждавшие в международных соревнованиях, кандидаты и мастера спорта. Таким образом в Вашингтоне решили, что для визита бывшего президента в Москву, пусть даже и с делом государственной важности, выделять особую охрану не стоит и вполне хватит дежурной смены и той дополнительной охраны, которую выделят русские.
Самолет С17, мобильный командный центр НАТО, выделенный командованием НАТО на Европейском континенте, приземлился в Москве примерно в десять тридцать по местному времени на аэродроме Кубинка. К нему сразу подогнали несколько бронированных машин, для перевозки бывшего президента использовали кадиллак посла, в то время как сам посол, который тоже должен был присутствовать, вынужден был арендовать бронированную машину в одном из прокатных агентств.
Русские полицейские машины пристроились в хвост и в голову кортежа, в хвост еще пристроились три внедорожника, набитые бойцами спецотряда ФСО, у которых были даже пулеметы. Под заунывный вой сирен кортеж тронулся к Москве…
Сидя в посольском кадиллаке, Джордж Герберт Уокер Буш, бывший президент США, напряженно размышлял. Он не был дураком, таким, каким его выставляли, недостаток ума компенсируя опытом и звериной хитростью. Он и в самом деле даже близко не представлял, к каким последствиям приведет вторжение США в Ирак и Афганистан, он искренне думал, что местные будут встречать американских солдат как освободителей. Но получилось так, как получилось – и сейчас надо было искать выход…
Русские в понимании Буша были кем-то вроде варваров. Это не значит, что он их винил в чем-то – скорее он им даже сочувствовал, варварами они стали после семидесяти лет коммунистического ига, и кем еще они могли стать после Джозефа Сталина? Но все равно русские были не вправе считаться цивилизованными людьми и должны были делать то, что им говорят представители высокоразвитых держав – для своего же собственного блага.
План мирового господства был уже готов. Двойка, Китай плюс США против всего мира, это предложение в завуалированной форме статьи в прессе было сделано еще геополитиком Бжезинским, одним из величайших геополитиков истории. Предложение было повторено и высокомерно отвергнуто. Китайцы предпочли более рискованный план – добиваться мирового господства самостоятельно, опираясь на помощь и поддержку некоторых сил на Востоке. Они уже продвинулись в Афганистане, Эксон-Мобил выкинули с афганских приисков, канадцев выкинули из Таджикистана и Узбекистана. За всем этим стоит Китай…
Но Америка – все еще самая сильная держава в мире. У Америки – все еще есть козыри. Нефть русских, нефть Черного моря перевешивает все остальное. Если русские не удержат эту нефть, а без помощи Америки они ее не удержат, тогда нефть эта достанется мусульманской Турции и ее сателлитам. А тогда – конец всему…
И двойку можно переиграть. США плюс Россия – вот новый формат двойки.
Русские должны понять, что база Шестого флота в Севастополе – это благо им же самим. Только одна ударная авианосная группа американского флота стоит всего русского флота, вместе взятого. Они должны быть довольны тем, что Америка сделает за них всю работу и при этом еще и поделится с ними. Тридцати процентов будет более чем достаточно этим варварам, все равно они сколько-то разворуют на подрядах. Нет, хватит и двадцати, остальное сами доберут. Или тридцать? Ладно, если придется отступать – можно будет отступить до тридцати. Но сначала – двадцать. Вдруг согласятся?
А если заупрямятся – ЦРУ разберется. У них в России есть один, но очень хороший, испытанный друг…

В это же самое время в одном из номеров отеля Балчуг-Кемпински сидел, невидяще уставившись в огромное зеркало, невысокий пожилой человек. Его пиджак лежал рядом, и он не торопился его надеть – пусть пока лежит. Сшили слишком тесно, аж дышать тяжело…
В отличие от своего визави президент России не воевал во Второй мировой войне, не был сбит, но войну он все-таки застал и даже поучаствовал в одном из завершающих ее сражений. Это была «холодная война».
Когда толпа восточных немцев, подзуживаемая проникшими через разрушенную Стену немцами западными, бросилась громить дрезденское представительство КГБ, кто-то явно подсказал, куда идти, ШТАЗИ было совсем в другом месте, а тут были шифровальные коды и совершенно секретные бумаги – он вышел навстречу толпе. Один, с автоматом Калашникова. И сказал, что громить не даст. Толпа, в которой было до двух тысяч человек и в которой были профессиональные провокаторы, отхлынула, один человек остановил ее. Это был он, тогда подполковник государственной безопасности Советского Союза.
Этот опыт дал ему больше в жизни, чем что бы то ни было. Во-первых, тогда он испугался. Ему не приказывали идти и останавливать толпу, он принял такое решение сам и исполнил его. Он повел себя храбро, но в то же время испугался, хоть ни жестом, ни словом, ни взглядом не показал этого. Страх этот так и остался в нем, только он научился гасить его презрением и ненавистью. Две тысячи человек ничего не смогли сделать с ним с одним…
Ровно через десять лет после этого инцидента он станет главой государства.
Толпу он презирал. Его опыт, полученный в Дрездене, подсказывал, что несмотря на то что толпа страшна, ею можно управлять и ее можно покорить. Один человек с автоматом остановит толпу, для этого нужно просто быть готовым на все. Именно поэтому он никогда не уступал требованиям митингов, не встречался с митингующими и вообще делал вид, что их не существует. Две тысячи человек отступили перед одним. Отступили раз – отступят и второй, и третий, ибо люди везде одинаковы.
Он презирал слабых. Подсознательно в нем сидел страх перед развалом страны, ибо он был тому свидетелем – и он всегда делал ровно противоположное тому, что делал Михаил Горбачев. Если Михаил Горбачев демонстративно уступал народным требованиям, требованиям толпы – он так же демонстративно их игнорировал. Если Михаил Горбачев сдавал своих соратников, подставлял их – он никогда и никого не сдал и не подставил. Он ввел правило: будьте верными мне и работайте на команду, а в остальном творите что хотите. Если Михаил Горбачев пытался найти общий язык с Америкой, даже задружиться с Америкой, то он всегда держал в левой руке кинжал, пожимая американскую правую…
Все уже готово. Шейхи оказались слабаками – семи взрывов хватило, чтобы Его Величество Король Саудовской Аравии лично написал письмо с просьбой прекратить и выразил готовность учитывать российские интересы. Вот этого-то не понимают американцы. Они почему-то исходят из того, что во всем мире люди так их и ждут, с добром, с правдой, с демократией, со справедливостью. Да в гробу они их видеть хотели!
Зачем тем же саудитам демократические выборы? Если в стране их меньшинство, а большинство – гастарбайтеры, к которым они относятся как к разновидности домашнего скота? Зачем демократические выборы иракцам, когда за ними пришедшие к власти шииты будут резать суннитов или наоборот. Зачем демократические выборы в России – каждый раз они оборачиваются каким-нибудь дерьмом, приходит тот, кто больше всего наобещает. Зачем, в конце концов, демократические выборы в Америке – все равно он знает, как американцы проголосуют. Как он захочет, так они и проголосуют…
Шейхи заткнутся в тряпочку и будут сидеть и молчать. Иран, Ирак – готовы, там ненавидят Америку так, что и бесплатно поучаствуют. В Ливии контакты тоже налажены, там тоже помнят все хорошее…
В Америке скоро выборы. Воевать никто не будет, это политическое самоубийство.
Что будет, если цены на нефть за несколько недель взлетят до трехсот долларов за баррель? А ведь это сделать довольно просто – все ждут плохих новостей, и если пойдет паника – ничего уже не остановишь…
В принципе это уже один раз было – во время нефтяного эмбарго. Только на сей раз Америке точно конец. Прошлый раз у нее еще был относительно приличный бюджет, невысокий уровень потребительского долга, готовые работать люди. В конце концов, готовая к войне армия. А к чему готова их армия сейчас – если у них, по данным ГРУ, каждый третий самолет на авианосцах вообще неисправен, а оставшаяся часть из-за слишком интенсивной эксплуатации на ладан дышит. Они же все деньги использовали на никому не нужные и затратные войны на периферии…
Будет кризис. Америка, скорее всего, рухнет, а за ней начнет рушиться и весь «цивилизованный мир». Что надо – они сохранят, что не надо – уничтожат. Десятки и сотни промышленных компаний, нефтедобытчиков – они скупят по дешевке или подчинят себе. И плевать, что «Эксон Мобил» американская компания – была американская, станет…
Нервничать его заставляло только одно. Ну почему бы этому мерзавцу Кабайсу и в самом деле не разработать хоть что-нибудь дельное, а? Почему за технологиями приходится с поклоном ходить к американцам? Он заказал справку, из которой следовало, что они вкладывают в науку, в венчурные фонды, в нанотехнологии вполне приличные деньги, уже сопоставимые с тем, что вкладывают американцы. Почему бы этим негодяям и в самом деле что-нибудь не изобрести? Может, и не пришлось бы жать руку этому старому засранцу…
Нет людей, нету. Никому нельзя доверять, все самому надо делать.

По протоколу машина с бывшим главой американского государства должна была подъехать последней.
У отеля Балчуг-Кемпински было полно народа, настолько много, что последние пятьсот метров конвой буквально полз, пришлось включить крякалку, чтобы разогнать толпу. И бывший американский президент ощутил очень неприятное чувство… как будто под ложечкой сосет. Тогда… у него тоже было предчувствие… что ничем хорошим не кончится. Только тех, кто приказал ему действовать, ослушаться он не мог.
Кадиллак остановился.
По правилам – дверь в машине открывает на сам VIP, а начальник службы безопасности, только тогда, когда удостоверится, что все в норме. Начальником службы безопасности, точнее, начальником смены был безмозглый чернокожий здоровяк по имени Фарах. Нет, не араб – у него кажется отец ливанец, давно переехавший в США, оттого и фамилия такая странная. А мать негритянка… афроамериканка, точнее. К нему, как ни к кому другому, подходило определение – слишком тупой, чтобы предать. Его прикрепили потому, что он был баскетбольного роста, шесть футов девять дюймов. По правилам охранники вообще должны быть высокими, чтобы иметь возможность видеть поверх толпы – и уж во всяком случае не ниже охраняемой персоны, чтобы эффективно прикрывать ее. А бывший американский президент сам был высоким человеком…
Фарах почему-то не открывал дверь, он стоял у машины и о чем-то говорил по рации. Президент почувствовал раздражение – какого черта он там треплется, а?
Наконец Фарах подал условный знак, дверь открылась. Бывший президент шагнул из машины – она была ниже, чем обычный президентский лимузин, и движение получилось несколько неудачным, он чуть головой не ударился. Почти не было фоторепортеров… русские в своем репертуаре, перекрыли все, что могли.
Секретная служба для сопровождения использовала схему «бриллиант» – один – два – два – один. Остальные – в толпе, ближний круг. Фарах не входил в бриллиант , он шел на два шага впереди, оценивая обстановку – и двое стояли у двери, они должны были дать знать, что все нормально, и проконтролировать двери на входе, чтобы двери не отрезали хвостовую часть конвоя, оставив президента незащищенным со спины. До двери всего немного, и все было нормально – как вдруг что-то произошло. Фарах сбился с ноги, и сбились с ноги они.
Снайпер! 
Как потом выяснилось, один из американских морских пехотинцев в штатском, стоящий у двери, служил в Ираке, всякое повидал и выстрел снайпера засек мгновенно. Даже с глушителем…
До лимузина было идти дальше, чем в здание, к тому же на разворот конвоя потребуется время – толпа уже сомкнулась за ними. И Фарах подал единственно возможную в такой ситуации команду:
– Действие! Вперед!
Кодовое слово «действие» означало чрезвычайную ситуацию.

Одним из любимых видов спорта Секретной службы США является американский футбол, непосвященному больше похожий на русскую драку стенка на стенку, чем на спортивное состязание. Принцип один и тот же: передавая мяч и силой прорываясь через защитные порядки противника, донести мяч в нужное место. Только в случае Секретной службы в качестве мяча выступает человек.
Морские пехотинцы мгновенно перестроились – в ответ на поданный Фарахом сигнал они начали в буквальном смысле слова расшвыривать людей, один голыми руками, другой – щедро отвешивая удары короткой свинцовой дубинкой. Бойцы ближнего круга рванулись вперед, первая двойка выдвинулась на шаг вперед и превратилась в тройку нападающих, вторая двойка подхватила охраняемое лицо под руки, чтобы не потерять его. Никто им не препятствовал, и снайпер больше не стрелял – им удалось проломиться к двери за четыре секунды.
– Стекло, стекло!
Они вломились внутрь. На входе стояли рамки металлоискателей, около них дежурили сотрудники ФСО, Федеральной службы охраны. Американцы проломились через линию детекторов как стадо бизонов, детекторы зазвенели все разом, внося в обстановку еще больше нервозности и неразберихи. Один из агентов, пытаясь защитить президента с фланга, снес рамку детектора и, нарвавшись на сотрудника ФСО, попытался «пройти» и его как в американском футболе. Это обошлось ему дорого – бывший десантник от души врезал американцу коленом в пах и вывернул руку за спину.
С улицы ломились люди, их никто не проверял – началась паника. На звон детекторов уже никто и не обращал внимания – американцев могли просто затоптать.
Навести порядок удалось не сразу. Только когда подоспел резерв, состоящий из бойцов московского ОМОНа, ситуацию удалось немного выправить. Бойцы ОМОН образовали зону безопасности, взявшись за руки как на массовых мероприятиях, и утихомирили самых активных паникеров. Постепенно удалось создать остров спокойствия в бурлящем море, а потом уже и люди начали приходить в себя и останавливаться.
Офицер ФСО, отвечавший за безопасность периметра, козырнув ксивой перед омоновцами, прошел внутрь периметра, схватил американца за рукав, рванул на себя.
– Что, мать вашу, вы творите?! – спросил он на английском.
– Был сигнал о снайпере! – огрызнулся Фарах. – Между прочим, внешний периметр – это ваша работа…
Сотрудник ФСО чуть склонил голову к плечу – там был микрофон.
– Вектор – Заслону, повторяю: Вектор – Заслону. Свечение, Свечение, Свечение. Доложить по обстановке.
– Заслон три, наблюдаю движение, двенадцатый сектор. Характер неясен.
Обычный бардак. Почти никто из тех, кто отвечал за охрану, не знал об операции отражения. Но это было и оправданно – слишком много предательства в последнее время. Слишком много предательства… 
– Заслон три, есть угроза пожара?
– Отсутствует, повторяю – отсутствует. Периметр разбирается на месте.
– Заслонам – профилактика, доложить по завершении. Периметру – разобраться и доложить…

У Алены была та самая папка с бумагами, которую она должна была передать шахиду. Та самая, с пластиковыми проводами и проводом от мобильного. Лечи сказал, что такая бомба надежна и не подведет…
Ей только надо было пронести ее с вещами через самый опасный кордон – в холле, с металлоискателем и собаками.
Когда американцы проломились внутрь, испуганная толпа начала искать укрытия в самом здании, и ее внесло внутрь вместе с остальными. Что-то звенело, как звонок пожарной тревоги, никакого порядка не было, холл походил на водный котел, который поставили на большой огонь…
Ее отдавили влево – и она оказалась совсем рядом с американцами. Они же не видели в ней никакой опасности – журналист, карточка на шее, сумка с аппаратурой, как и все…

Президента России ситуация застала на пожарной лестнице между вторым и третьим этажами. Спуститься вниз на лифте было бы быстрее, но ни одна профессиональная охрана не позволит закрепленному воспользоваться лифтом. Лифт – душегубка. Охрана среагировала моментально – чемоданы в руках разлетелись, обнажая короткоствольные автоматы на специальной ручке, ближний круг прижал президента к стене и выстроился вокруг него, направив пистолеты во все стороны. Автоматчики перекрыли второй и четвертый этажи…
– Круг Вектору, доложите, что там? Движение остановлено.
– Вектор – Кругу, свечение на площади. Пока не подтверждается…

Лечи убили…
Она не видела это, но она готова была поклясться, что это так…
Кто-то пихнул ее, наступил на ногу, и эта боль позволила ей прийти в себя.
Лечи убили…
Аллах улыбнулся, сведя вас вместе… 
Она не знала, почему и как это произошло, но она точно знала, что его нет. Он отправился в рай получать заслуженную награду.
… Есть два джихада – большой джихад и малый джихад. Малый джихад – война с неверными силой оружия. Большой джихад – война с самим собой, со своим грехом и безверием, со своими дурными привычками и дурными делами. Сейчас ты ведешь большой джихад и иншалла победишь. И Аллах улыбнется, увидев тебя, когда настанет Час… 
По холлу точно ветром пронесло – президент! Президент!
Президент…
Два тагута, неверных и нечестивых правителя вместе. Чтобы договориться между собой и отдать приказ убивать.
…Разом покончить со всеми мусульманами. Американцы используют атомные ракеты с подводных ракетоносцев, базирующихся в Индийском океане, это условие русистов, чтобы Америка не нанесла удар и по ним заодно. Они планируют заживо сжечь пятьсот миллионов человек в один день, в один час, в одну минуту. Они нанесут одновременный удар двумястами ядерными ракетами по всем крупным городам стран, где есть ислам. Пока радиация будет сильной и они не смогут качать нефть Арабского моря – русские поставят им нефть Черного моря. За это американцы помогут им уничтожить Кавказ, превратить все в пустыню. Они дадут русским за нефть беспилотные самолеты, чтобы русские могли убивать мусульман из Москвы. Каждый из нас окажется под прицелом. Это будет… 
Это будет.
Отряд московского ОМОНа перестроился, создав что-то вроде защитной стенки, и она оказалась как раз на фланге.
…Теперь ты поняла, почему идет война? Почему существуют муджахеды, почему они воюют? Почему они становятся один за одним шахидами на пути Аллаха и принимают шахаду с радостью, уверенные, что впереди их ждет щедрое воздаяние? Война идет не с Русней, не с Москвой. Война идет с грехом, который расплодился в Русне, и не только в Русне. Муджахеды в Афганистане, в Ираке, на других землях ислама – ведут войну с американскими кяффирами, пришедшими на их землю и принесшими безверие и всякую мерзость. Мы ведем войну с русскими кяффирами и их пособниками, принесшими на нашу землю куфр, непочитание старших, отречение от ислама, всяческий харам. Мы ведем войну с теми, кто силой оружия несет нам безверие… 
Зейнаб. Она не Алена, она Зейнаб.
А когда вы встретитесь – у вас в раю будут дети… 
Зейнаб…
Что-то щелкнуло в голове, как переключатель – и она шагнула вперед, ее движения приобрели опасную скоординированность и целеустремленность.

Все решил случай.
Американский президент стоял спиной к двери и лицом к лифтам, откуда должен был появиться Президент России. Его охрана была взбудоражена и непрерывно сканировала толпу на предмет чего-то необычного, но в том-то и дело, что у Алены был и пропуск, и специальный опознавательный знак – примитивная синяя брошка на лацкане пиджака. Таким образом остановить ее было невозможно.
Она никак не могла выйти на прямой контакт – когда между ней и целью нет ничего. Все равно что линия огня.
ОМОН частично перекрыл ей дорогу. Американцы озирались по сторонам.
Из лифта появились русские. По плотной толпе в холле как будто прокатилась волна. Появился Президент России, его продвижение можно было отслеживать по головам охраны, прикрывавшей его. Президент России был невысокого роста, и увидеть непосредственно его было невозможно.
Алена придумала маневр – она начала протискиваться в сторону. Рука машинально достала сотовый, шнур на ощупь воткнулся туда, где он и должен был быть – в гнездо.
О Аллах, уничтожь Путина, о Аллах, уничтожь Медведева! О Аллах, уничтожь Кадырова, о Аллах, уничтожь Евкурова! О Аллах, унизь и покарай их! О Аллах, не оставь ни одного из них! О Аллах, сотри с земли даже память о них… 
Президент России прямо в холле поздоровался с Президентом США, жестом хозяина указал дорогу в конференц-зал. Охрана бросилась выстраивать безопасный коридор, но это не всегда получалось сделать – слишком много народа. Некоторые расслабились – по их опыту, в холле охраняемого здания, прикрытого двумя кордонами с миноискателями, сотнями агентов спецслужб на площади – ничего плохого быть не может.
Невысокий, но все еще остающийся в хорошей форме мастера спорта по дзюдо Президент России уверенно шел впереди, а Президент Америки, все еще самой сильной державы на свете, шел вторым. Он был высоким, его продвижение в толпе было легко отслеживать – это все и решило.
Когда он был напротив, прошептав в последний раз ду’а, Алена, давно ставшая Зейнаб, резко рванулась вперед, нажимая на кнопку на сотовом телефоне…
Там, в раю – у нас будут дети… 

Информация к размышлению

Документ подлинный

О Аллах, убей этих судей и их помощников, всех кто судит не по твоим законам и всех писарей, кто присутствует. унизь их и накажи. уничтожь эту систему и всех, кто помогает их: судей, прокуроров, таможенников, собак ментов, приставов и гаишников, всех тех, кто пьет нашу кровь и лишает нас имущества. 
Сожги их дома и сравняй с землей, сделай их детей сиротами, а жен и матерей вдовами, поступи так, как они поступают с нами и еще хуже! О Аллах, оторви им ноги и руки, сожги как они жгут муваххидов, ломай их как они пытают наших братьев. 
О Аллах, я взываю к тебе мольбой пророка Нуха: не оставь ни одного из них, потому что даже их потомки будут нечестивцами. Сотри их с лица земли и сотри память о них. 
нашим матерям и сестрам. 
иншаАллах матери муджахидов, жены и сестры. терпите, ибо вы выше их, грязных кафиров и муртадов, этих алкашей и прелюбодеев, которые продали свое дунья и ахират за собачью похлебку и ошейник раба. 
ваши сыновья в Раю иншаАллах, посмотрите на их лица. на их улыбки, на их взгляд, которым они уже видят райские сады. вы иншааЛЛА тоже будете с теми кого вы любили и увидите Лик Того, ради Кого терпели (Лик Аллаха). все эти тяготы и боль покажутся вам тенью по сравнению с тем что вас ожидает. 
делайте дуа ибо дуа матери, не говоря о дуа угнетенного очень сильное. Просите Аллаха днем и ночью чтобы он наказал этих тварей, чтобы Он унизил их и призывайте беды на этих кафиров. 
И очень скоро иншаАллах вы увидите, а если не увидите, то знайте, что все равно это происходит и Аллах наказывает этих собак. 
Сколько черных вдов собралось в день приезда Нургалиева, полный зал, Аллах уничтожает этих собак, выродков, а их матери и жены получают собачьи медали из рук хозяев этих псов. 
ИншаАллах, дети этих убитых муртадов никогда уже не пойдут ни за какие деньги на собачью службу, потому что их отцы вкусили огня в этом мире и ином мире. 
А вы оставшиеся в живых собаки, знайте, что вас рано или поздно убьют и ваши жены приведут в квартиры, которые вам дадут посмертно, новых мужей, которые иншаАллах будут мусульманами и ваши дети будут расти в Исламе и проклинать вас и стыдиться, что их отцы был муртадами. 
Этого я вам от души желаю и так оно и будет, потому что Ислам вам не остановить. 
Guraba info 

Ночь на 07 июня 2015 года
Подмосковье

Покупая продукты в подмосковном молле, брал на несколько дней, чтобы в случае чего капитально залечь на дно, я обратил внимание на картинку, передаваемую по телевидению. Магазины сейчас хорошие, что буханку хлеба можно купить, что плазменную панель…
Знаете… если вы думаете, что я такой… стойкий оловянный солдатик на государственной службе, готовый на все ради своей страны – вы в очередной раз ошиблись, и сильно. Такие люди служат в спецназе. Прикрываясь щитом, они входят в адрес, каждый раз рискуя напороться на шахида и окончить свои дни в короткой и яростной огненной вспышке. Я уважаю этих людей, наверное, они те, кем я в жизни стать не смог. Но я другой – я не такой, как они. 
Я одинокий человек. Без веры. Без надежды. Без любви. Меня невозможно обмануть. Меня невозможно впечатлить. Меня невозможно повести за собой. Я есть тот, кто я есть. Я делаю то, что я делаю. И государство для меня – не более чем совокупность людей, помогающих или мешающих мне достичь моей цели. И никакими словами меня невозможно заставить довериться… 
Немного изменив свои планы, я купил телефон, мобильный. За наличные. Снес сумку с едой в машину. Проехал до станции электрички и сорвал несколько объявлений. Жилье. Срочно. Недорого. Любые районы. Возможно, на длительный срок.

Первый же вариант меня устроил. Я заплатил наличными за три дня.
Еще с дороги я набрал номер телефона Сереги. Со своего старого мобильника. Номер этот был не служебным, а личным.
– Я слушаю, говорите…
– Это я…
– Перезвони мне через полчаса! – Серега отключился.
Я выждал примерно тридцать секунд, затем перезвонил еще раз.
Вызываемый вами абонент занят. Пожалуйста, перезвоните позже. 
Ну-ну, Серега… Далеко пойдешь…
Достал из мобилы симку – может, еще пригодится, сунул в карман. Саму мобилу оставил на асфальте. Потерял, типа…
Через полчаса я перезвонил Сереге уже из своего временного пристанища. Обычная Ленинградка, второй этаж, с балконом, стандартный, недорогой набор мебели. Временное пристанище без видимых примет…
Взгляд на часы… поехали.
– Ты какого хрена меня подставил, а, брат…
– Ты где?
– Без разницы где. Во что ты меня втравил?
– Я тебя ни во что не втравливал! Все пошло не по плану! Ты ранен?
– А это уже неважно. Что же ты, Серега…
– Вова! Не бросай трубку! Все нормально! Первый цел, тебя никто ни в чем не обвиняет! Надо встретиться!
– Что произошло? Мне указали цель.
– Там была дублирующая группа! Мы не знали!
Время… 
– Вы вечно ни хрена не знаете. Из-за этого все в таком дерьме. Если ты думаешь, что свалишь все на меня – ты сильно ошибаешься, Серый. Найди другого козла отпущения.
– Вова!
– Прощай…
Если не придурки – то засекли. Первый акт Мерлезонского балета закончен, все ноги оттоптаны, все ноты сфальшивлены, у дам кружится голова. Маэстро, ваш выход. Музыка!

Дураки… как есть дураки.
Вы думаете, идиоты, что я ночевать буду в квартире, и из нее же звонить по мобиле? Зная, что любую мобилу сейчас можно вычислить через несколько секунд после звонка. С квадратом сто на сто метров даже в чеченских предгорьях?
Нет, вы все-таки конченые идиоты.
Или это служба собачья вас так разложила? Наверное, да. Завести дело на какого-нибудь бизнера и вымогать лимон за его прекращение – совсем не то, что охотиться на кого-то вроде меня.
Конечно же я стал ночевать не в квартире, из которой я звонил. И не в той, которую устроил для меня Серега, и не в той, которую снял сам. Оттуда я только позвонил. А заночевал я в своем «Фокусе Универсале», для чего у меня был спальный мешок. Если задние сиденья сложить – очень даже нормально получается.
Во двор въехал «Крузер», подозрительно знакомый, кстати, хотя этих «Крузеров» в Москве сейчас пруд пруди. Светя фарами, прокатился мимо длинного ряда оставленных на ночь машин, остановился мимо «моего» подъезда, фары погасли. Вылезли трое…
Совсем обнаглели – на виду. Хотя… у моей квартиры на эту сторону дома окон-то нет.
Ага… «калаши» у двоих… Ментовские укороченные «калаши». А один… кажется…
Ого, вот так встреча. Дима, друг мой разлюбезный, мент без одного пальца. Что же ты меня мочить-то приехал – разве одного раза тебе было недостаточно? Решил, что сможешь мне отомстить? Решил шахидом стать?
Ну… значит, сам напросился.
Что будет дальше – прикинуть несложно. Поднимутся, вынесут дверь, грохнут при попытке сопротивления. Потом отчитаются, что грохнули киллера.
Моя машина стояла у седьмого подъезда на небольшой стоянке. Видно было отлично, тем более что какая-то добрая душа повесила над подъездом фонарь, и менты были как на ладони, в то время как меня они увидеть не могли.
Я прицелился – и выстрелил несколько раз. С глушителем. Двое упали как подкошенные, я включил лазерный прицел. Дима замер, видя дрожащую красную точку на груди. Ага… молодец, а то бы я мог тебе и колено прострелить…
Я выбрался из машины, держа карабин наготове. Закинул на плечо сумку с самым необходимым, пинком закрыл дверь «Форда». Больше он мне не понадобится… у меня вон, «крузак» теперь есть.
Нет, ну до чего же урод… Я бы, по крайней мере, сорваться попытался, он на свету стоит, метнулся в темноту, я тоже так сразу прицелиться не смогу…
– Привет, Дима…
Расклеился… урод.
– Я не хотел! Не хотел! Они приказали!
Пятница. Ночь на субботу…
– Чо встал, друг? Этих – в кусты и поехали…
Бейте в барабаны. Ну же! 
Думаете, я сейчас буду говорить про разочарование, про то, что меня кинули, подставили, сдали? Какие все плохие, один я такой хороший и немного не понятый? 
О, нет… 
Я и не жду каких-либо милостей от государства, от общества, я не такой, как вы. Если вы еще не поняли, я – свободный радикал. Свободные радикалы в человеческом организме отвечают за старение и разрушение клеток. Таких у нас полно, только он на другой стороне. Тех ублюдков, которые едут из Москвы, из Брюсселя, из Лондона в Чечню, в Дагестан, в Ингушетию, покидая свои уютные города, чтобы уйти в лес и бороться, – они тоже, кстати, свободные радикалы. Только они на другой стороне. А я – на вашей, как бы вас ни тошнило при одной мысли об этом. 
Я стал таким… наверное в две тысячи третьем. Тогда мы выехали, чтобы «прибрать за собой». Ашники притащили из леса нескольких духов, во время допроса образовалось два трупа. Оставлять их было нельзя, потому что военная прокуратура могла впаять лет пятнадцать, а этого никому не хотелось. Чтобы не привлекать внимания, выехали двумя машинами, несколько ашников, сапер и пара человек из комендатуры, в том числе и я. 
От трупов мы избавились. Как? Да очень просто – кладешь труп, обкладываешь его толовыми шашками, вяжешь сеть. Расход на одного жмурика килограмма полтора, если хочешь, чтобы все чисто было, но можно и меньше, когда взрывчатки не хватает, все равно не опознают. Подрываешь – и от трупа ничего не остается. Вообще ничего, даже для опознания по ДНК вряд ли соберешь. А как говорится – нету тела, нету дела. 
На обратном пути решили срезать через село – и лучше бы мы этого не делали. Мирняк – бабы, черные, как вороны, дети… хотя какие, к чертям, это дети. Я вовремя просек, когда отхлынули, крикнул, чтобы выпрыгивали, и сам выпрыгнул. Кто успел, кто нет… 
И тогда, в чеченском селе, освободили нас быстро, просто полкан решительный попался, выдвинул бронегруппу и взял заложников из села – я понял много чего такого, чего вы, протестующие и не соглашающиеся, никак не можете понять. Что не нужно ни государство, ни общество – важна лишь цель. Цель, ради которой ты готов убить, только такая цель является по-настоящему важной… 
Я знаю, что государство готово меня кинуть, подставить, использовать, а по использовании отдать под суд или, что вернее – тихо ликвидировать, как эти ублюдки попытались сделать сейчас. Я знаю, что мой друг, тот самый, который тоже был в том селе, меня просто-напросто сдал. Но это не отменяет моей цели и никак не изменяет ее, а потому не важно. 
Цель кавказцев, большинства кавказцев – стать свободными от наших законов и жить господами, имея русских рабов. Она у них есть, и пока она есть – с ними бесполезно по-хорошему. Их амиры могут принимать деньги от нефтяных баронов Персидского залива, чтобы взорвать трубопровод, они могут трахать пришедших к ним в отряд пацанов, потому что давно не видели женщин, они могут убивать своих же кровников, прикрываясь джихадом, они могут трактовать Коран самыми безумными способами. Но до тех пор, пока они следуют своей цели – им все простят, и никакая пропаганда не достигнет цели. 
Моя задача – помочь вам быть. Не взорваться в метро, не быть похищенными, не стать рабами у бородатых господ. Ради этого я делаю то, что я делаю. 
И Сереге я намерен помочь. Помочь ему остаться человеком – хотя бы в памяти его друзей… 

Информация к размышлению

Документ подлинный (приводится с сокращениями)

Второе – это постоянная война с цепными псами здесь на Кавказе. Потому что, русский Ваня, приехавший из костромы, пензы или пскова, не знает дома мусульман, если пальцем не покажет продажная гяурская шкура из мвд и фсб, желающая выслужиться перед своим прикомандированным хозяином. 
Чтобы не удлинять, я приведу вам несколько примеров, они произошли в Вилаяте Дагестан. 
В Магарамкентском районе, в селении Советское, во время джума намаза забежали кафирские псы. Не снимая обувь, в масках и с оружием в руках, вытащили всех молящихся и потащили в свою собачью конуру, прикрикивая на них отборным матом. Всячески издевались, избивали, сняли отпечатки пальцев, обрили, сфотографировали, попинали и отпустили. 
Эти собаки, хотя собаки лучше чем они, спрашивали Мусульман: «Где ваш Аллах, почему Он вам не помогает?». 
Ответ на этот вопрос находится в Коране. 
Аллах говорит: «Если вы будете ослушаться меня, то я дам власть над вами тем, кто не знает, кто такой Аллах». 
Выход на Джихад, по всем мазхабам, является фарзуль-айном на сегодняшний день. И тот, кто сидит дома, без уважительной причины, как слепота, хромота и болезнь, находится в грехе, являясь между фиском и нифаком. 
В этой мечети находились около 100 человек, которые называют себя мусульманами, и над ними издевались дагестанские кафиры, которые являются промокашками в руках кафиров русни. Худшие из худших издевались над рабами Аллаха только за то, что те являются мусульманами. 
Неужели мусульмане должны терпеть такие унижения? 
После всего этого находятся так называемые «дааватчики», интеллект которых на уровне амеб, говорящие: «менты тоже мусульмане». Но когда мы смотрим на их дела, видим, что они даже яростнее борются с Исламом и мусульманами, чем хозяева, отдающие приказы из Москвы. Стараются перевыполнить приказы, желая получить одобряющее похлопывание от кафира и очередную звездочку, заработанную на крови простых мусульман. 
Неужели вы не задумываетесь, братья, не-ужели вам не ясно, за что сегодня борются Муджахиды и против чего ведется война? Что еще должны с вами сделать кафиры, чтобы вы вышли сражаться на пути Аллаха? Если вы не были среди прихожан этой мечети, не забывайте, что так же сделали с мусульманами в Шамхале, так же делали с мусульманами несколько лет назад в мечети на Котрова, завтра вы можете оказаться среди тех, кого пинает тварь, из куфроохранительных структур вашего города или села. Выселяйтесь, пока не поздно. И будьте Мужчинами! 
Неужели среди этих 100 человек не найдется 10 мужчин, которые выселятся из своих домов и станут муджахидами? Которые возьмут в руки оружие и будут отрубать головы этих псов?! Потом увидите, инша Аллах, они не то что в мечеть, а с шумом по земле будут бояться ходить. Будут искать выход на вас и говорить, что извиняются и сожалеют, что у них есть семьи и чтобы вы их не убивали. Будут сдавать вам других своих сотрудников по конуре, лишь бы спасти свою продажную шкуру. А памперсы и бронежилеты станут обычным атрибутом их прикида. 
Аллах уже сказал в Коране: Те, которые уверовали, сражаются на пути Аллаха, а те, которые не уверовали, сражаются на пути тагута. Посему сражайтесь с помощниками сатаны. Воистину, козни сатаны слабы. (Сура 4 – «Ниса», аят. 76) 
Нет группы, занимающей нейтральную позицию. Пока вы свидетельствуете языком о Единобожии, подтверждая это действиями тела, они не оставят вас. Пока не почувствуют жар ваших автоматов на их рабских шкурах, они будут нападать и обращаться с вами именно таким образом. И то, что грязный кафирский сапог проходит по ковру, где вы делаете саджда Аллаху, это наказание, ниспосланное вам, за оставление Джихада и подчинение кафирам. 

Как бы вы ни пытались стать хорошими, добрыми джамаатовскими, с резиновыми улыбками в отношении кафиров, они все равно вас будут ненавидеть, пока вы не станете такими, как они, и это не мои слова, а слова Аллаха, неужели вы не уверуете? 
Будьте мужчинами, не ждите, пока станете жертвенными баранами, которых будут резать, стричь и доить, чтобы получить очередное звание и карьерный рост. Продавайте телевизоры, компьютеры, айфоны и айпады, все, что у вас есть, покупайте оружие и вкладывайте свои средства на пути Аллаха, жертвуйте своими жизнями и имуществом в обмен на Рай, заключайте сделку с Аллахом, и это самая лучшая торговля. Ведь Аллах покупает у вас то, что вам не принадлежит, и предлагает прибыльную сделку. Выходите защищать религию, которую пытаются искоренить кафиры, защищайте свои жизни и жизни слабых мужчин и женщин. Рубите головы тем, кто хоть на ноготь посягает на эту религию, жизнь, честь и имущество мусульман. 
Инша Аллах, победа близка и вы окажетесь победителями. Получив либо шахаду, либо шариатское государство. 
Guraba.info 

07 июня 2015 года
Владимирская область

Я знал, где Серега отдыхает с семьей по выходным. Сто пятьдесят километров от Москвы, деревенское место во Владимирской области, называемое еще Ополье. Недалеко от того места, где мы работали. Обычная деревня, дальше от Москвы, чем те места, где покупают деревенские дома под дачи. Пруд, коровы, сады, участки с картошкой – Серега купил дом на самой окраине. И каждые выходные ездил сюда с семьей. В принципе он прав, я бы так же сделал, будь у меня семья. Дети должны хоть два дня в неделю быть подальше от города…
Я протянул руку, заглушил мотор и вырвал ключ из замка зажигания. Бинокля у меня не было, поэтому воспользовался оптическим прицелом на карабине, благо четырехкратное увеличение. Опершись локтями о капот, начал разглядывать Серегино владение. Ага… вон и сын его… с пацанами деревенскими играет…
Это было все, что мне нужно.
Я достал сотовый, бросил его Диме на колени.
– Звони. Скажешь – непредвиденные обстоятельства, ты на машине здесь, нужно переговорить. Скажешь лишнее – выстрелю в живот и так оставлю. Понял?
По глазам вижу – понял. Хотя и страшно.
– Что, номер забыл?
Нет ответа.
– Сказал – отпущу, значит, отпущу…
Решился. Набрал номер.
– Сергей Петрович. Да… я. Кое-что не так пошло… да, там еще один человек был… нет… со мной… да… хорошо… нет, начальство не в курсе… да, на дороге к лесу. Да, со мной… Хорошо…
Я вырвал телефон из руки. Рука была потной.
– Ну?
– Придет…
– Хорошо, если так. Теперь вставай вон туда. Как будто смотришь. Помашешь ему рукой. Потом – беги к лесу. Понял?
– Да… – похоже, поверил, что я его отпущу, – ты не думай, брат, мы против тебя ничего не имели, да? Нам просто сказали…
Мразь в полицейской форме. Ну и мразь… Откуда же столько мрази в нашей стране взялось. Ну, откуда?! 
– Все, иди.
Мы одновременно вышли из машины. Дима, бывший нижнекамский хулиган, мент, которого я пожалел и который теперь должен был зачистить меня, пошел на дорогу, ведущую к лесу, а я пополз по полю, выходя на позицию. Поле-то какое… колос тяжелый, полный. Хлеб нынче добрый уродится…

Серега появился почти сразу… белая шведка, камуфляжные штаны, которые он, видимо, надевал, когда по дому работал. Явно пистолет за поясом, хотя в руках его не держит.
Так… остановился. Ага… сын бежит. Обнял, что-то сказал, ласково толкнул в спину – иди, играй. У папы дела…
Эх, Серега, Серега…
Я принялся прикидывать траекторию. Пятьсот метров, на такой дистанции американский спецпатрон как копье.
Серега шел по натоптанной тропе, поднимаясь в гору. С одной стороны было хлебное поле с налившимся, почти готовым к жатве колосом, с другой стороны – поле с «второй» травой, которая будет готова к косьбе в средине августа. Над полем резвились жаворонки, вдалеке, километрах в двух, пастух перегонял через дорогу стадо коров…
Так… заметил… рано… Где-то триста пятьдесят.
Остановился…
Черт возьми, рано!
Дурак…
Рванулся в сторону, правая рука пошла назад, за спину.
Я прицелился и трижды, раз за разом выстрелил…
Хороший глушитель – скрыл звук выстрела, он был похож на падение наполненной тряпьем челночьей сумки на мраморный аэропортовский пол. Как минимум две пули переломили Сергея пополам, врезавшись в него как груженный кирпичом грузовик. На его шведке появилось кровавое пятно на боку, он как-то неуверенно, кособоко шагнул влево – и упал в хлеба.
Я встал в полный рост из почти поспевшего хлеба. Повернулся… Дима, нижнекамский мент – со всех ног бежал к лесу, не оглядываясь – и думал, что уйдет.
Я выстрелил еще трижды и увидел, как пули рванули серую форменную куртку на спине. Пули хорошие…
Не ушел…
Я вышел на дорогу, идущую к селу мимо хлебного поля. Держа своего бывшего друга на прицеле – подошел ближе. Присел на корточки перед ним…
– Что же ты… Серега…
Сергей кашлянул, в углу рта запузырилась кровь…
– Сына… не трогай, – выдавил он, и висящее высоко в небе безжалостное солнце окрасило его зубы в красный с белыми прожилками цвет. А может, это была кровь.
– Дорого за меня взял? А?
– Ты… не знаешь… приказ… если бы я… отказался… они бы Ольгу… и Мишку… сына… не трогай…
– Кто приказал?
Сергей закашлялся… выплюнул кровавый сгусток. Но имя назвал…
– За что?
– Без нас… договорились. Козырей… больше нет… нас всех… в снос… правила… знаешь… я тебя… или они меня…
Суки…
– Сына… не трогай…
Я поднял лежащий рядом с Серегой «глок», машинально проверил – магазин полный. Сунул его за пояс. Осмотрелся… – со стороны деревни к нам бежал, что-то крича, пацан. Серегин пацан, я видел его. На фотографиях, конечно…
– Не переживай, – сказал я ему, – семьи не в счет. Никто не тронет ни Ольгу, ни Мишку. Кровью умоются…
Серега скривил перемазанные кровью губы в жутком подобии улыбки.
– Спасибо… брат…
– Да не за что… – я поднялся на ноги, – попроси там за меня… сам знаешь кого. Ладно?

Уже у самой машины меня догнал пацан. Серегин пацан, Мишкой зовут. Серьезный такой парень… Серега говорил, во флот мечтает пойти… несколько сотен метров пер по дороге… упорный малый…
– Брось… – я ушел от удара палкой, перехватил ее и вырвал из рук пацана, – не надо… Малой ты еще…
Пацан, тяжело дыша, смотрел на меня…
– Ты папу убил? – спросил он.
– Да, – ответил я.
– Я тебя убью…
Я присел на корточки, чтобы мои глаза были на одном уровне с его глазами.
– Да. Только не сейчас. Сейчас не сможешь. Позже. Подрастешь и убьешь меня, ладно? Только стрелять учись хорошо, обещаешь?
– Обещаю, – сказал пацан, – я все равно тебя убью.
– Да. Убьешь. А теперь беги назад. Не ходи за мной.

…Правительство США подтвердило тот факт, что Президент США Джордж Герберт Уокер Буш скончался сегодня в Москве после покушения на него, предпринятого вчера в гостинице Балчуг-Кемпински. О состоянии Президента России ничего не известно, но официальные власти опровергают информацию о том, что президент мертв либо находится при смерти. Как уже ранее сообщалось, спецслужбам России и США уже удалось установить местонахождение и ликвидировать часть террористической группы, ответственной за покушение. Лидер террористической группы, гражданин России Хадуллаев Леча Салманович, вице-чемпион мира по кикбоксингу, при задержании оказал сопротивление и был уничтожен… 
ИТАР-ТАСС

Эпилог
Вечер 07 июня 2015 года
Подмосковье

«Крузер» – хорошая машина. Внушает уважение…
И проходимая, главное…
Как раз на нем я и докатился до Маленькой Швейцарии. Это такое местечко в Подмосковье. Нет, не Рублевка. Другое место. Там, где живут драконы.
Знаете, кто такие драконы? Нет? А я знаю.
Это те, кто маскируется под людей. Честных, заботливых, справедливых, правдивых. Они радеют об интересах Державы, Родины, они никогда не лгут, они работают по шестнадцать часов в сутки семь дней в неделю. Они никогда не берут взяток и всегда знают, как нужно.
У них всегда есть ответ на любой вопрос. Почему должны умереть другие и за что должен умереть ты сам. Но сегодня пусть они попробуют найти ответ на вопрос, а почему должны остаться жить они сами.
Два постоянных поста на двух выездах из поселка, с каждым из которых я разберусь в одно мгновение. Действующий резерв – не доставят проблемы и эти… холуи. Высокий забор из сетки рабицы, огораживающий это место, и заборы, огораживающие каждое драконье гнездо. Все они мне не нужны. Мне нужно только одно…
Двести сорок патронов в снаряженных магазинах, штурмовое ружье с пятьюдесятью выстрелами в магазинах за спиной. Трофейный пистолет давит на бок, еще один – оттягивает карман. Когда дракон приезжает сюда – прикрепленные сдают его охране поселка, после чего отваливают в Москву, чтобы вернуться утром. Драконы не любят посторонних.
Кажется, я понял, кто я есть и в чем мое предназначение. Моя судьба, как говорили раньше. Моя миссия, как говорят сейчас. Я – охотник на драконов. Совсем недавно я читал о том, что мифы о драконах, которые присутствуют в эпосе самых разных народов мира, свидетельствуют о том, что когда-то давно драконы существовали. Вероятно, последние из хищных птиц – динозавров. А если существовали драконы – должны были быть и охотники на драконов. Иначе они бы не исчезли. Они бы существовали по сей день.
Но я знаю, что они существуют. Просто они нашли способ маскироваться, и замаскировались под людей. А раз есть драконы – должны быть и охотники на драконов, верно?
Думаете, я спятил? Проблема в том, что мне все равно, что вы обо мне думаете. Ни вы, ни кто-либо еще не остановит меня. Так что можете думать, что хотите. Предупредить вы все равно никого не успеете, даже если захотите… 
А вон и машины. Припозднился боярин, припозднился. Сверкающий черной оружейной сталью «мерс», за ним черной тенью спецмашина охраны, отсвечивающая в синих всполохах мигалки на головной машине. С ветерком едет…
Ну. Пожелайте мне удачи…